ccl.org.ua@gmail.com Київ, вул. Басейна 9Г, офiс 25, 28 Пошук

Александра Матвийчук

Результаты поиска:

Судьба «узников Кремля»: что делать с украинцами, ставшими заложниками РФ

Декабрь 25, 2016

«Одна из российских адвокатов, когда увидела, в каком состоянии находится ее клиент, пришла к следователю с прямым вопросом: «Что Вы с человеком сделали?», на что он ей говорит: «Что Вы хотите, у нас со времен Ивана Грозного методы следствия не поменялись».

Пытки, которые применяют к украинцам, ставшими узниками или заложниками России, начинаются на этапе расследования, когда из задержанных пытаются выбить показания, отмечает правозащитник, координатор общественной инициативы Евромайдан-SOS и председатель правления Центра гражданских свобод Александра Матвийчук. Все это, по ее словам, сопровождается изоляцией узников от родных, независимых адвокатов, украинского консула. «Все ужасы, о которых рассказывает Геннадий Афанасьев – ток, удушение противогазом, – происходили на этапе следствия», – подчеркивает Матвийчук.

Она добавляет: украинцев, ставших заложниками Кремля, можно поделить на три условные группы. Во-первых, те, кто проходит по сфабрикованным процессам с политическими мотивами в РФ и на территории Крыма. Во-вторых, находящиеся в подвалах на неподконтрольной Украине территории Донбасса. В-третьих, больше 5 миллионов граждан, которые проживают на оккупированной территории. «Речь идет о 2,5 миллионах людей в Крыму и 3 миллионах в «серой зоне» на Донбассе», – объясняет правозащитник.

Подробнее об особенностях освобождения представителей каждой их групп и том, где ситуация с «узниками Кремля» наиболее критичная, в интервью FaceNews рассказала Александра Матвийчук.

На какие группы Вы делите «узников Кремля»? И почему в вопросе их освобождения важно говорить об условных группах?

Почему мы объединяем людей в эти довольно таки условные группы? Понимание, кто эти люди, и в какой группе они находятся, помогает нам определить, что можно и нужно делать в конкретной ситуации.

Когда мы говорим о «заложниках Кремля», то к первой группе принадлежат люди, которые проходят по сфабрикованным уголовным процессам по политическим мотивам в России и в оккупированном Крыму. Понятно, что там нет независимого правосудия. Но там есть здание, где написано «суд», там есть человек в мантии, который называет себя судьей. С правом на справедливый суд это ничего общего не имеет, но есть хотя бы какие-то симулякры. В таких случаях адвокаты отрабатывают все правовые и процессуальные возможности, и делают все, что в их силах на уровне Российской Федерации, а потом продолжают работу с международными структурами, например, Европейским судом по правам человека.

Вторая группа «заложников Кремля» – это люди, находящиеся в подвалах оккупированной части Донецкой и Луганской областей. Даже если незаконные вооруженные формирования предъявляют им обвинения в нарушении статей Уголовного кодекса еще советского режима, понятно, что здесь вообще нечего говорить даже о квазиправовой процедуре.

Вместе с коллегами мы опрашивали 165 людей и записывали свидетельства. Людей держали в подвалах, гаражах, собачьих вольерах, канализационных люках. Каждый второй гражданский сказал, что был поддан пыткам. И нужно понимать, что речь идет не просто про избиения. Это и изнасилование, электрический ток, отрезание пальцев, простреливание частей тела. Мы зафиксировали многие ужасные вещи, которые делали люди с автоматами, поскольку почувствовали полную безнаказанность. Интересно, что 16% гражданских лиц, которых мы опросили, сказали, что были прямыми свидетелями, когда во время так называемых очных ставок или допросов людей забивали насмерть. Все это мы задокументировали и передали в Международный уголовный суд в Гааге.

Третья категория, о которой я бы говорила как о заложниках Кремля, это 5,5 миллионов людей, проживающих на оккупированной территории, независимо от того, как они сами относятся к оккупации. Речь идет о 2,5 миллионах людей в Крыму и 3 миллионах в «серой зоне» на Донбассе. Последние, например, не имеют никакой возможности защитить от произвола человека с автоматом свою собственность, здоровье, свою жизнь и жизнь близких.

Что касается Крыма, то мы видим, что не существует никакой возможности защититься от политических преследований. Это начинает чувствовать на себе даже пророссийски настроенная часть населения, те, кто радовались аннексии. Однако они привыкли, что под украинской юрисдикцией имели право на мирное собрание, а теперь, когда они выходят протестовать против закрытия кадетского корпуса с портретами Путина, их избивают и привлекают к административной ответственности. Россия, которую они видели с телевизора, неожиданно оказалась совсем иной Россией, которая воцарилась на полуострове.

О третьей категории тоже нужно говорить, потому что они требуют нашей защиты. Прямо сейчас у Украины очень ограничены возможности непосредственно повлиять на то, что происходит с конкретным человеком или группой людей, но это не является для нас оправданием ничего не делать. Нашей стране нужно использовать существующие международные механизмы либо, если таковых нет, создавать новые.

Последние годы показали, что Украине сложно противостоять России на международном уровне. Например, у федерации есть право вето в Совете Безопасности ООН. Кроме того, около года назад РФ приняла решение, согласно которому может избирательно выполнять решения Европейского суда по правам человека. Какие международные механизмы могут помочь повлиять на Россию?

Это вопрос о том, что нам нужно иметь стратегию, в которой будут предусмотрены в комплексе правовые, дипломатические, экономические и иные действия. Но такой стратегии у Украины, к сожалению, нет. И это проблема.

Вы правильно заметили: летом прошлого года в России закрепили процедуру, которая должна постараться предать легальный вид нарушению международных обязательств, и теперь они сами решают, какое решение Европейского суда исполнять, а какое – нет. Когда Россия начинает демонстрировать подобное, ситуация переходит из правовой плоскости в дипломатическую. И украинские дипломаты должны говорить: если право не действует, и Россия не понимает резолюции ПАСЕ, предписания Комитета ООН или решения Европейского суда, то давайте говорить с ней языком, который она понимает. Если Россия не исполняет решения Европейского суда, давайте говорить об ужесточении санкций. Это все должно действовать в комплексе.

Пока у нас нет полноценной стратегии в вопросе «узников Кремля», часть задач государства ложится на плечи общественных активистов. Вы являетесь одним из инициаторов кампании LetMyPeopleGo, которая курирует тему освобождения российских заложников. Кто входит в этот список?

В списке LetMyPeopleGo – граждане Украины, которые удерживаются по политическим мотивам в местах несвободы в России и в оккупированном Крыму.

Сколько людей сейчас входит в список?

Это очень болезненный вопрос, потому что иногда очень тяжело определить присутствие политического мотива. Например, правозащитники говорят, что с Крыма были незаконно перемещено 2 200 заключенных. Откуда я знаю, все ли они были законно осуждены или нет? Зная, как работает авторитарная система, предполагаю, что многие незаконно. Но то, включаем ли мы в список человека, зависит еще и от того, есть ли в деле политический мотив.

Летом мы говорили о 28 людях, потом добавилась «группа Панова». Мы встречались с адвокатом, и сейчас ждем материалы дела. Похоже на то, что они будут включены в наш список, но мы хотим посмотреть материалы. Второй пример – журналист Роман Сущенко, к материалам его дела вообще нет никакого доступа, потому что оно проходит по статье «шпионская деятельность» и засекречено. Как быть в этом случае? Все указывает, что очень похожее на дело Юрия Солошенко, Валентина Выговского, но всегда есть риск, потому что проверить невозможно (на момент выхода статьи «группа Панова» и журналист Роман Сущенко были включены в список кампании, – FaceNews).

Когда те, кого удалось освободить из плена, рассказывают, что им пришлось пережить, становится по-настоящему страшно. Например, пытки, о которых говорил Геннадий Афанасьев. Где сейчас наиболее критическая ситуация в аспекте обращения с нашими узниками?

То, что рассказывал Геннадий Афанасьев, и через что прошли достаточно многие люди из списка, началось не во время отбывания наказания, а намного раньше, во время так называемого расследования. Тогда их изолировали от родных, не допускали независимых адвокатов, украинского консула, и пытали, чтобы выбить признания. Все ужасы, о которых рассказывает Геннадий Афанасьев – ток, удушение противогазом, – происходили на этапе следствия. Одна из российских адвокатов, когда увидела, в каком состоянии находится ее клиент, пришла к следователю с прямым вопросом: «Что Вы с человеком сделали?», на что он ей говорит: «Что Вы хотите, у нас со времен Ивана Грозного методы следствия не поменялись».

Поэтому здесь нужно следить, что происходит с человеком на этапе следствия, что происходит с ним во время судебного процесса и что происходит после вынесения приговора. Эти этапы имеют свои особенности. Во время следствия, как я говорила, существует проблема искусственной изоляции, а во время отбывания заключения очень тяжело с получением любой информации, тогда о человеке постепенно забывают. Здесь задача общественности – не забывать, постоянно напоминать о том, что человек сидит. Это повышает шансы на то, что его выпустят.

Касательно того, кто находится в наихудшем состоянии, то из того, что нам известно, мы можем отдельно выделить Станислава Клыха. Пытки не проходят для людей бесследно, и, к сожалению, он потерял психическое здоровье. Это стало очевидным для всех, когда он отказался от независимого адвоката, которая боролась за его освобождение, и сказал, что хочет, чтобы его защищал Стас Михайлов, Пелагея, Шура или Зверев. Ему присудили двадцать лет, при этом медико-психологическая экспертиза, которая проводилась в Чечне, признала его абсолютно психически здоровым. Естественно, он сейчас в очень тяжелом состоянии.

Александра, вряд ли Вас удивило, что апелляция по делу Карпюка и Клыха, которая рассматривалось в Верховном суде России около месяца назад, оставила в силе приговор об осуждении их на 22,5 года и 20 лет.

Никакой надежды на правовое решение нет. Есть надежда, что руководство России вследствие международного давления примет политическое решение их выпустить. И тогда их обменяют, помилуют, экстрадируют либо найдут любой другой правовой механизм, чтобы, сохранив лицо, Россия могла вернуть их домой.

Материал опубликован 05.12.2016 на сайте Facenews: https://www.facenews.ua/articles/2016/310615/

Украинофобия в Крыму. На что делает ставку Кремль

Июнь 24, 2016

Реинтеграция Крыма – это не только возвращение территории. Ключевой элемент стратегии — люди. И Россия это хорошо понимает, поэтому прикладывает усилия, чтобы нам было некого возвращать: воспитывает украинофобию через телевизор, изменяет демографический состав населения, что само по себе является военным преступлением. И ко всему — методично уничтожает независимое гражданское общество, которое должно стать одним из ключевых факторов реинтеграции. Сохранить его хоть в каком-то виде – наша задача.

Уже более двух лет мы ведем мониторинг политических преследований в оккупированном Крыму. Арсенал репрессий достаточно широк: людей арестовывают, в их домах проводят обыски, запрещают проведение мирных собраний, фабрикуют уголовные и административные дела. Оккупационная власть не брезгует похищениями, запугиваниями, избиениями и пытками. Россия последовательно вытесняет активных людей с территории полуострова или заставляет их замолчать.

В ситуации, когда прямо повлиять на ситуацию достаточно трудно, а международное сообщество ограничивается только гневными резолюциями, простых путей сохранения остатков гражданского общества на полуострове просто не существует. В то же время, есть несколько направлений работы.

Во-первых, надо преодолевать информационную изоляцию Крыма. Люди на полуострове должны иметь возможность получать отличную от прокремлевской информацию доступным для них языком. Параллельно должны быть даны инструкции относительно того, как обойти блокировку сайтов, если речь идет о вещании в интернете. Различные вопросы Крыма должны быть в топе политической повестки дня, о них должна писать украинская пресса. Следует развивать связи с религиозными, профессиональными, культурными сообществами на темы, которые составляют предмет их интереса. Людям, которые сохранили украинское гражданство, следует максимально упростить административные процедуры методами онлайн-управления.

Во-вторых, крымская молодежь должна иметь доступ на льготных условиях к образованию на материковой Украине. Учебные заведения разного уровня должны внедрить дистанционные программы, ориентированные на Крым. Нужно увеличить количество специализированных учебных заведений, вроде перемещенного в Киев Таврического университета, которые бы учитывали разницу в школьных программах Украины и России. Их следует рассматривать в качестве коммуникаторов с Крымом, ведь у студентов остаются друзья и семьи на полуострове, а также как базу для формирования крымской элиты. Учиться в этих заведениях должно быть престижно.

В-третьих, Украина должна научиться защищать людей, которые остались один на один с оккупантами. Нужно определиться с рамками работы для российских правозащитников в Крыму, которые могут подключиться к практической защите преследуемых людей на месте. Кейсы людей, преследуемых путинским режимом, должны постоянно звучать на уровне международных организаций. Причастные к этим преследованиям должны расширять список персональных санкций. Органы государственной власти должны осуществлять эффективное расследование и собирать доказательства по этим фактам. Также нужно разработать программу поддержки таких людей на территории материковой Украины.

В общем, отсутствие продуманной политики в отношении оккупированного Крыма может существенно усложнить в реинтеграцию этих территорий в будущем. Украине нужно перевести на язык практических действий слова Олега Сенцова “моя страна меня не бросит” и посылать четкий сигнал людям о том, что она за них борется.

Автор: Александра Матвийчук, правозащитница, координатор общественной инициативы Евромайдан-SOS и председатель правления общественной организации Центр Гражданских Свобод

Источник: Новое время, 23.06.2016

Донбасское бесправие

Апрель 17, 2016

Украинские правозащитники рассказывают о свидетельствах жертв из мест незаконного заключения на территории районов Луганской и Донецкой областей, которые находятся под контролем незаконных вооруженных формирований. Правозащитники опросили 162 человек, вышедших из плена. Среди опрошенных были и военные, и гражданские. Как правило, это местные люди, которые по различным причинам попадают в места несвободы.

Вывод правозащитников: с пытками столкнулся каждый второй опрошенный гражданский и 86% военнослужащих во всех этих 79 местах несвободы. 16% (и больше 33% военнослужащих) сказали, что они были свидетелями того, как на их глазах людей забивали до смерти. Все это указывает на то, что это не какие-то казусы, эксцессы, переборы на местах, а умышленная политика, это действительно система подпольных, неофициальных мест несвободы. Власть в незаконных вооруженных формированиях использует метод террора против гражданского населения для того, чтобы удержать контроль над территорией.

Виталий Портников: У меня в руках исследование – свидетельства жертв из мест незаконного заключения на территории тех районов Луганской и Донецкой областей, которые находятся под контролем «российских сепаратистских войск», как называет их президент Соединенных Штатов Барак Обама. Авторы этого исследования сегодня в нашей студии: это Александра Матвийчук, председатель правления Центра гражданских свобод, и Борис Захаров, руководитель адвокационного центра Украинского Хельсинкского союза по правам человека.

Александра Матвийчук: Мы опросили 162 человек, вышедших из плена. Мы имеем информацию о том, каковы условия содержания и обхождения с людьми, которые находятся в 79 местах несвободы. Когда мы говорим «люди в подвалах», это не метафора, потому что большинство из этих 79 мест не предназначены даже для кратковременного пребывания человека. Это действительно полуподвальные помещения, подвалы в административных зданиях, даже собачьи клетки, вольеры в обиходе незаконных вооруженных формирований, которые удерживают людей.

Среди опрошенных были и военные, и гражданские. Как правило, это местные люди, которые по различным причинам попадают в места несвободы. Наш вывод: с пытками столкнулся каждый второй гражданский, опрошенный нами, и 86% военнослужащих во всех этих 79 местах несвободы. 16% (и больше 33% военнослужащих) сказали, что они были свидетелями того, как на их глазах людей забивали до смерти. Все это указывает на то, что это не какие-то казусы, эксцессы, переборы на местах, а умышленная политика, это действительно система подпольных, неофициальных мест несвободы. Эта, условно говоря, власть в незаконных вооруженных формированиях использует метод террора против гражданского населения для того, чтобы удержать контроль над территорией.

Виталий Портников: Борис, существуют в этой ситуации какие-то правозащитные возможности, может быть, хотя бы с российской стороны?

Борис Захаров: Те врачи, которых пускают к заложникам, являются подконтрольными, они не допускают никакой независимой медицинской экспертизы.

Александра Матвийчук: У нас был блок вопросов по поводу того, оказывалась ли медицинская помощь. Военнопленных брали иногда в тяжелом состоянии, гражданских лиц тоже потом доводили до очень тяжелого состояния, и была необходима медицинская помощь. Функции медбратьев часто выполняли те же самые охранники. Например, опрошенный нами Александр Грищенко открыто рассказывает: он ветеринар, он сам подручными средствами зашивал раны своим сокамерникам.

Виталий Портников: Вы говорите о военнослужащих, но тут очень важно понять, что происходит с гражданскими лицами.

Александра Матвийчук: То, что каждый второй гражданский человек, который попадал в места несвободы, подвергался пыткам, – это не что иное, как преступление против человечности. Мы пытались выяснить, какие категории лиц и по каким причинам попадают под такое обхождение, но главный наш вывод: нет ни одного алгоритма действий, который помог бы не стать жертвой такого обхождения.

Виталий Портников: Я видел в этом исследовании свидетельства о принудительных пресс-конференциях для российских СМИ.

Борис Захаров: Их пытают, чтобы вынудить дать интервью, которое дается сразу буквально сразу после пытки.

Александра Матвийчук: Опрашиваемая мною лично девушка была на четвертом месяце беременности. Ее били железными прутами, хотя она говорила, что беременна. Ей отвечали: «Ты еврейка, да еще проукраинских взглядов, твой ребенок не имеет права на жизнь». Она уехала из Украины, и я очень надеюсь, что с ней и с ее ребенком все хорошо.

А у второй беременной женщины, которую мы опрашивали, в результате побоев там же случился выкидыш. Ей сказали: «Мы дадим тебе билет на свободу, но ты должна признать, что ты снайпер батальона «Торнадо», сказать про это нашим коллегам, российским журналистам». Приехал, если я не ошибаюсь, телеканал «Россия-1». Мы это зафиксировали в отчете, нашли эти интервью. Она свидетельствует: когда к ней подошли так называемые журналисты, ее попросили сесть так, чтобы не было видно, что она в положении.

Виталий Портников: Это, кстати, старая российская история: во время чеченской войны были «литовские снайперы-женщины», которых никто никогда не видел.

Вам не кажется, что вне Украины, в мире (я уже не говорю о России) мало информации о том, что там происходит?

Борис Захаров: Мы пытаемся ее доносить. Этот отчет ООН официально взял для распространения по своим каналам.

Виталий Портников: С несовершеннолетними происходит что-то похожее?

Александра Матвийчук: К сожалению, происходит. У нас осталась за гранью исследования абсолютно отдельная тема – сексуальное насилие. Мужчины нам рассказывали про сексуальное насилие по отношению к женщинам, которые удерживались вместе с ними, а женщины – нет. Отдельные случаи, которые мы зафиксировали, опять же, из рассказов: девушку отдали в качестве подарка на передовую, и это происходило несколько раз, то есть ее туда отдавали и возвращали. Она была несовершеннолетняя, ей на вид дают 14-15 лет.

Виталий Портников: Каков уровень гласности в Донецкой и Луганской областях?

Борис Захаров: Там вообще нет никакой гласности, все это передается исключительно из уст в уста. Там полная атмосфера страха. По сути, там тоталитарный режим в военное время.

Виталий Портников: Но есть люди, которые не боятся туда возвращаться – это тоже факт.

Борис Захаров: Да.

Виталий Портников: Когда затихли обстрелы, когда вся эта ситуация остановилась на точке замерзания, мы увидели, что многие вынужденные переселенцы возвращаются в свои дома.

Борис Захаров: В этом, кстати, есть очень большая вина Украины, которая не может обеспечить условия внутренне перемещенным лицам на территории, подконтрольной ей.

Александра Матвийчук: К сожалению, я столкнулась с тем, что в Киеве не знают о происходящем в Донецке, причем не знают даже журналисты и гражданские активисты. Список взятых в плен, в подвал, пополняется и пополняется за счет людей, которые поехали проведать своих родных, абсолютно не понимая, что там происходит. Видимо, они не читают эти доклады, не слушают наши передачи. Более того, недавно одна журналистка в Киеве говорила мне, что хотела бы поехать и негласно поработать в Донецке журналистом. Она спрашивала меня, как там ситуация с задержаниями… Чего мы хотим от людей на оккупированной территории, если здесь, в Киеве журналисты ничего не знают?

Борис Захаров: До октября 2015 года 121 тысяча внутренне перемещенных лиц вернулись на оккупированные территории. ДНР заявляет, что к ним вернулись полмиллиона. Естественно, этим цифрам верить нельзя.

Виталий Портников: Кто охраняет все эти подвалы?

Александра Матвийчук: В 40% случаях люди утверждают, что те, кто непосредственно руководил избиениями, присутствовал при допросах и организовывал места несвободы, это российские военнослужащие. Мы не беремся судить, были это рядовые кадровые военные или наемники, но они утверждают, что это были российские граждане. Они сами так представлялись, называли свое воинское звание, либо рассказывали, откуда приехали, либо говорили: «Ты, украинская свинья, я приехал тебя защищать, а ты такое делаешь!». По статистике выходит, что остальные – это местные, граждане Украины. Все это указывает на цепочку подконтрольности так называемых Луганской и Донецкой народных республик Российской Федерации.

Виталий Портников: Насколько украинская пенитенциарная система, система задержания лиц, которые по ту сторону войны, более подконтрольна, более государственна? Можем ли мы говорить о том, что в украинских местах лишения свободы не может происходить такого?

Борис Захаров: Пенитенциарная система еще не реформирована. У нас присутствует незаконное насилие в органах внутренних дел и в пенитенциарной системе. Харьковская правозащитная группа проводила исследование совместно с харьковским Институтом социологии. Несмотря на войну, несмотря на увеличение агрессии в обществе, у нас по сравнению с 2011-12 годами в два раза уменьшилось количество пыток и жестокого обращения, незаконного насилия в милиции. Если раньше около миллиона человек в год подвергались незаконному насилию, а пыткам – 120 тысяч, то сейчас около полумиллиона подвергаются незаконному насилию и где-то 62 тысячи – пыткам и жестокому обращению.

Александра Матвийчук: Мы как правозащитная организация требуем от украинской власти соблюдения всех стандартов и реформирования этой сферы, потому что грубые нарушения, жестокое обращение, к сожалению, имеют место. Также есть проблема с нарушениями со стороны украинских формирований в неофициальных местах несвободы. Конечно, нельзя даже сравнивать масштабы, но мы же не измеряем права человека в процентах. Украинское государство тем и отличается от незаконных вооруженных формирований, что оно должно расследовать каждый такой случай и привлекать виновных к ответственности.

Борис Захаров: Государство борется с этой проблемой – может быть, пока еще недостаточно эффективно, но, поскольку есть политическая воля к проведению этих реформ, к расследованию фактов жестокого обращения и пыток, рано или поздно эта проблема будет если не полностью побеждена, то сведена к минимуму.

Что касается захваченных частей Донецкой и Луганской областей, то там эффективный контроль осуществляет Россия, это на самом деле оккупированные Российской Федерацией территории. Мы должны доносить все это на дипломатическом уровне.

Но главное, украинская сторона недостаточно качественно документирует как факты присутствия российских войск, так и факты пыток, жестокого обращения, военных преступлений, преступлений против человечности, преступлений против собственности. Наша организация, подавая жалобы в Европейский суд по правам человека, подает их и против Украины, и против России. Против России – за весь тот беспредел, который там происходит, по конкретным статьям – это право на жизнь, свобода от пыток, жестокого обращения и так далее. Против Украины – за бездеятельность, за то, что Украина недостаточно качественно документирует и расследует эти преступления. Решение суда запросто может быть против обоих государств – к примеру, компенсация пятьдесят тысяч евро от России за то, что это все произошло, и пять тысяч евро от Украины за бездеятельность. Такие прецеденты были в практике Европейского суда.

Александра Матвийчук: Мы опрашиваем людей, мы собираем документы для международного правосудия. Но мы не можем сказать человеку: а теперь спасибо, до свидания, вы нам очень помогли. Естественно, мы кооперируемся с инициативами, которые оказывают психологическую и медицинскую помощь.

Политика государства в этом плане катастрофическая. Если в отношении военнослужащих еще есть какие-то гарантии, то гражданские заложники просто предоставлены сами себе. Это нужно менять хотя бы из соображений гуманности, даже не говоря про какие-то права.

Виталий Портников: Когда я веду программы на такие темы, меня охватывает отчаяние. Очень многие люди, наши российские слушатели легко поверят вам. Но многие никогда не поверят в то, что вы рассказываете о Донбассе, потому что существует откровенная пропаганда: «не может там такого быть, там же защищают русских людей». Жила себе обычная область, ничем не отличавшаяся от Брянской или Харьковской, и вдруг там такой кошмар…

Александра Матвийчук: У меня другое профессиональное отчаяние: мы опрашиваем людей, но при этом понимаем, сколько их еще находится в местах несвободы – ведь это до сих пор продолжается. Месяца два назад взяли известного ученого, религиоведа Игоря Козловского.

Я очень хорошо понимаю, о чем вы говорите. Когда мы документируем, когда отправляем альтернативные отчеты в комитеты ООН, представляем их на Парламентской ассамблее Совета Европы, мы не можем это остановить. Это действительно несколько фрустрирует… Именно поэтому мы начали кампанию на полях мюнхенской конференции: мы требуем отпустить всех заложников, и военнопленных, и гражданских. По официальным данным с украинской стороны их 130 человек. Их должны были отпустить еще год назад согласно шестому пункту минских договоренностей.

Виталий Портников: Там четко говорится об обмене всех на всех. Кстати, российская сторона, по крайней мере, в лице ее специального представителя на минских переговорах Бориса Грызлова, настаивает на этом, что должен быть обмен всех на всех. Где же результат?

Александра Матвийчук: Тот же самый господин Грызлов говорит о том, что вначале украинская сторона должна подарить тотальную амнистию людям, которые совершали эти преступления. У нас как у правозащитных организаций четкая позиция: не может быть амнистии за тяжелые преступления. Конечно, лучше мир, чем война, но не бывает мира без справедливости.

Если мы посмотрим на руководителей этих незаконных формирований, которые все это начинали… Как нам сказали российские коллеги в апреле 2014-го: «О, к вам приехали наши эскадроны смерти!». Ими руководили люди, которые до этого были в Абхазии, в Чечне, в Приднестровье, они совершали там то же самое. Они не были наказаны, были амнистированы и теперь продолжают это на Донбассе.

Так что никакой амнистии за военные преступления быть не может. Если честно, мне очень странно, что я не слышу этого от членов нормандского формата, я не слышу такой риторики от Франции, от Германии. По-моему, это не просто нормы национального законодательства – это основной постулат международного гуманитарного права. Если дать такой четкий посыл со стороны не только Украины, но и Франции, Германии, возможно, на оккупированных территориях кто-то бы сейчас задумался. Они же думают, что рано или поздно все они будут амнистированы.

Борис Захаров: Амнистия, с точки зрения права, в данном случае вообще неприменима. Амнистия происходит, когда уже есть приговор, это смягчение наказания. В данном случае речь идет о снятии обвинений по тяжким и особо тяжким преступлениям.

Виталий Портников: Имеется в виду, что по минским соглашениям мы должны амнистировать людей, которые все это творили, исходя из логики российской стороны.

Борис Захаров: Они хотят, чтобы Украина поменяла иерархию и последовательность шагов. Они говорят: выполняйте все свои условия, и тогда мы скажем России: «Что же вы не выполняете свои?». Но логика последовательности шагов именно в том и заключается, что выборы на Донбассе, амнистия и прочие вещи могут произойти только тогда, когда Украина получит эффективный контроль над этими территориями. А это означает, что мы в тупике, что нам нужен другой формат, кроме минского. И минский нужно продолжать.

Виталий Портников: Но люди, которые находятся в этих подвалах, должны быть освобождены в любом случае, вне зависимости от того, какого рода формулы мы будем с вами сейчас обсуждать.

Александра Матвийчук: Минский формат как раз может это исполнить. Если мы говорим о ценности человеческой жизни, то явно, что это должно было быть сделано в первую очередь, и невозможны никакие условия типа «а вот вы сначала дайте амнистию, а вот вы сначала проведите выборы». Именно поэтому наша кампания апеллирует к Франции, Германии, Украине и России: решите этот вопрос сейчас, нельзя обсуждать все другие политические вопросы, пока люди находятся в таких условиях, они могут просто не дожить до следующего этапа переговоров!

Борис Захаров: Там есть люди, которые нуждаются в медицинской помощи, многие из них уже стали хрониками после полученных травм. Их надо немедленно освобождать!

Виталий Портников: Был парад военнопленных, вы о нем тоже упоминаете в своем исследовании – это очевидная разновидность пытки. В Украине никогда не проводилось никаких парадов военнопленных, несмотря на то, что было захвачено огромное количество лиц, сражающихся на стороне незаконных вооруженных формирований в Донецкой и Луганской областях. Это парад показывали по российскому телевидению. У огромной части аудитории это вызвало, к сожалению, не ужас, а восторг.

Александра Матвийчук: Согласного Римскому статуту, это военное преступление. Мы также описываем, что осталось за кадрами этого парада. Военнопленные не хотели выходить добровольно, и для того, чтобы заставить их выйти на этот парад, у них на глазах очень жестоким образом убили несколько человек (тому есть свидетели).

Виталий Портников: Это фактически то, что делали гитлеровцы для своих парадов такого рода.

Борис Захаров: Да, это абсолютно то же самое. К сожалению, Путин каким-то образом смог победить концепцию Поппера об открытом и закрытом обществе, показал, что в относительно открытом обществе, где есть альтернативные источники информации, можно с помощью новых информационных, коммуникационных технологий так промыть людям мозги, так их зомбировать, что возможно создание на территории России субтоталитарного режима.

Виталий Портников: С другой стороны, то, что могут происходить такие вещи, и при этом о них знают, но не обращают внимания, – это как раз результат той гибридной войны, о которой мы говорим. То есть это как бы война и не война, а военнопленные – вроде и не военнопленные, а какие-то люди, которые с оружием в руках пришли воевать против своих соотечественников, и парад – вроде и не парад.

Александра Матвийчук: Я пыталась исследовать влияние российской пропаганды на эскалацию насилия. И это, конечно, вопрос гибридности этой войны, когда совсем ничего непонятно, норма права не соотносится с нормой жизни. Но дело в том, что очень возрос уровень ненависти, идет дегуманизация страны. То есть с этими людьми так можно поступать, потому что «это не люди – это «укропы», хохлы, фашисты, это хунта, которая всех притесняет и пьет кровь российских младенцев».

Если говорить об ответственности… Мы говорили о так называемых «журналистах» – я считаю, что должны быть персональные санкции и разбирательство, установление степени вины и наказание людей, которые разжигают ненависть и войну с помощью создания параллельной реальности.

Виталий Портников: Между прочим, в санкциях цивилизованного мира упоминаются фамилии нескольких так называемых российских «журналистов» из наиболее рьяных и оголтелых пропагандистов. Я думаю, все понимают, что вина пропагандистов за судьбы этих людей очевидна. Мы часто говорим: пропаганда, ну и что? Кто-то чего-то не понял, кто-то сделал другой вывод. А здесь действительно реальный результат пропаганды – это смерть, пытки, издевательства, надругательства и превращение противоположной стороны в «нелюдей».

Борис Захаров: Тут еще проблема в международном праве. На самом деле эти гибридные войны не помещаются в современную систему безопасности, в современное правовое пространство. На эти вызовы нужны адекватные ответы. В июне 2014 года я предложил принять пакет законов о гибридной войне, потому что украинская власть никак не могла ответить на вопрос: что вообще происходит? Сказать «война» и объявить военное положение – страшно, потому что тогда Россия может начать широкомасштабную военную кампанию. «АТО» – выбрали эту формулу, но она абсолютно не подходит с правовой точки зрения. Из-за этой формулы мы имеем массу негативных последствий и на международном уровне, и по международному праву тоже.

Неплохо было бы в тот момент и даже сейчас, уже опаздывая, все равно принять такой пакет законов сначала на национальном уровне, назвать все своими именами, смоделировать ситуации и описать отступление от конвенций в соответствии с этими смоделированными ситуациями. А после этого – собрать международного конференцию в Киеве и заявить на весь мир о том, что нужно вносить изменения и принимать новые конвенции о гибридной войне, которые учитывают современное положение вещей.

Александра Матвийчук: Мне кажется, проблема даже не в том, что существующие международные конвенции не учитывают всех аспектов гибридной войны, а в том, что никто не хочет реально решать вопрос с этим вызовом. Международное сообщество всеми силами пытается заморозить этот конфликт. Амнистия? Хорошо, пусть будет тотальная амнистия. Выборы? Понятно, что они будут контролироваться Российской Федерацией, но де-факто в Украине мы своим собственным избирателям можем сказать, что все кончено. Подумаешь, будут умирать люди – вся планета вообще очень небезопасна, люди умирают…

Самая большая проблема в том, что мировое сообщество не хочет решать эти проблемы, надеется, что они как-то сами рассосутся. Но проблемы никуда не исчезают, они только нарастают. Я напомню, что Украина – это уже очередная точка на земном шаре, где были созданы такие «серые зоны». Мы живем в очень взаимосвязанном мире. Европа или другие стран не могут оградиться заборами. Мы уже видели, как это было, на примере войны в Сирии. Проблемы все равно нас найдут, если их не решать.

Источник: Радио Свобода, 16.04.2016

Раньше она старалась избегать полицейских. Сегодня она их обучает

Апрель 11, 2016

Александра Матвийчук раньше старалась избегать полицейских. Являясь участником акций в защиту прав человека, она, как и многие другие украинцы, не понаслышке знала о чрезмерном применении силы полицией.

Сегодня активист гражданского общества Александра Матвийчук обучает сотрудников новой патрульной полиции Украины ненасильственным способам взаимодействия с населением.

По словам Александры, до Евромайдана – имевших место в Украине с ноября 2013 по февраль 2014 года протестов с требованием установить более тесные связи с Европой – полиция руководствовалась лишь приказами начальства. Теперь, говорит она, сотрудники призваны служить людям и принимают самостоятельные решения.

“Патрульная работа полиции требует быстроты мышления, – уверена активист. Ее сотрудники не только должны знать национальные законы и международные стандарты, но и оперативно действовать, чтобы контролировать ситуацию. От этого могут даже зависеть человеческие жизни”.

Защита прав человека

Александра Матвийчук продолжает деятельность, направленную на защиту прав человека в Украине. В Киеве она возглавляет неправительственную организациюЦентр гражданских свобод  и вместе с другими правозащитниками настойчиво призывает правительство к проведению реформ, гарантирующих свободу слова, свободу мирных собраний и соблюдение прав гражданских активистов в целом.

Помощь оставшимся в живых

Александра поддерживает общественную инициативу “Евромайдан-SOS”, созданную во время событий Евромайдана для поиска пропавших без вести в результате жестокой расправы правительства Януковича с мирными демонстрантами. Арестованным тогда участникам акций протеста оказывалась юридическая помощь.

Сегодня роль “Евромайдана-SOS” значительно расширилась. В рамках инициативы созданы правозащитные агентства. В зонах конфликта в восточной Украине, на прилегающей к ним территории, а также в оккупированном Россией Крыму работают мобильные группы. “Мы ездим туда и документируем все, что там происходит, работаем с заложниками и жертвами пыток”, – рассказывает Александра.

В мае 2015 года Центр гражданских свобод и “Евромайдан-SOS” выступили организаторами кампании #LetMyPeopleGo (“Освободите моих сограждан”). Цель кампании – помочь украинским гражданам, которых за политические взгляды держат в заключении в России и оккупированном Россией Крыму. В ее ходе привлекается общественное внимание к делам восьми заключенных в Крыму и тринадцати – в России, в том числе к делу украинской летчицы Надежды Савченко.

Александра Матвийчук с Дэниелом Бэером и Жанной Немцовой (U.S. Mission to the OSCE)
Матвийчук (слева) с постоянным представителем США в ОБСЕ Дэниелом Бэером и Жанной Немцовой, дочерью убитого российского оппозиционера Бориса Немцова (U.S. Mission to the OSCE)

Недавно постоянный представитель США в ОБСЕ Дэниел Бэер вручил Александре Матвийчук Премию защитника демократии, которая присуждается этой организацией за вклад в проведение реформ, обеспечение подотчетности и за достижения в борьбе за права человека и верховенство закона. Бэер заявил, что “восхищается такими людьми, как Александра Матвийчук, ее приверженностью единой демократической процветающей европейской Украине”.

Гражданский активист, со своей стороны, считает борьбу за права человека глобальной задачей, не ограниченной лишь Украиной. Она подчеркивает: “Мы живем во взаимосвязанном мире… и не можем строить заборы и закрывать глаза на реальные проблемы с соблюдением прав человека во всем мире”.

Раньше она старалась избегать полицейских. Сегодня она их обучает

Майдан еще не победил

Июль 23, 2014

Александра Матвейчук, председатель правления Центра гражданских свобод, координатор Евромайдан SOS в эксклюзивном интервью «Республике» вспоминает о четвертом в своей жизни Майдане и размышляет, куда нужно двигаться Украине, чтобы стать демократическим государством.

— Александра, расскажите, пожалуйста, чем занимается Центр гражданских свобод?

— Наша организация занимается защитой фундаментальных прав и свобод. В нашем фокусе свобода слова, свобода мирных собрания и объединений, противодействие дискриминации, защита правозащитников. Мы работаем не только в Украине. Ведь права человека, как известно, не имеют государственных границ. Если авторитарные режимы на постсоветском пространстве тесно сотрудничают между собой, чтоб удушить гражданское общество, нам, правозащитным организациям, тоже следует работать над созданием солидарной международной платформы.

— Как обстоят дела с гражданскими свободами в Украине сегодня?

— Украина сейчас столкнулась с новой реальностью — военной оккупацией Крыма и «неоглашенной» войной, которую ведет Россия на Востоке Украины. В таких условиях очень тяжело идти по выбранному народом демократическому пути развития — реформировать милицию, проводить люстрацию судей, искоренять коррупцию и т.д.

Сама ситуация с правами человека разнится в зависимости от региона. Есть Донбасс, где идут военные действия, где поддерживаемые Россией незаконные военные формирования ведут политику террора среди мирного населения, пытают и похищают гражданских. Есть Крым, где де-факто введено российское репрессивное законодательство, где запрещают даже молитвенный молебен крымских татар в годовщину депортации. Остальные регионы готовятся к защите от внешней агрессии, но нужно отметить, что там ситуация с соблюдением правами человека нормализуется.

Собственно говоря, мы живем в очень интересный исторический период. С конца Второй мировой войны не было прецедента, чтоб государство «отжало» у другого часть территории и официально присоединило ее к своей. И тут вопрос не только в том, что должна в такой ситуации делать Украина. Тут вопрос в том, что должны в такой ситуации делать другие страны? Сбитый террористами пассажирский лайнер и смерть 298-ми человек еще раз продемонстрировали, что в этом хрупком мире все взаимосвязано.

—  В Вашей жизни было четыре Майдана, расскажите, как Вам, такой молодой, это удалось? Вы говорили о преследованиях — Вас и близких, в чем это заключалось?

— Во время оранжевой революции я была студенткой юридического факультета. Символом революции был оранжевый цвет. Помню, я одела эту ленточку еще тогда, когда мало кто ее носил. И подумала: теперь я должна вести себя так, чтоб никто даже не усомнился в моей порядочности. Потому что на мне эта вот ленточка, и по мне будут судить о людях, которые поддерживают демократию.

На выборы я пошла наблюдателем. Когда на участке закончился подсчет голосов, меня забрала к себе женщина с избирательной комиссии. Помню, рано утром мы сидим перед телевизором, где с экрана объявляют победу Януковича. И обе плачем. И тут по телевизору сообщают, что какие-то люди в знак протеста собираются на Майдане. И я пошла.

Потом был Налоговый (против удушения малого бизнеса), Мовный (против русификации), теперь Евромайдан. Главное, что я поняла: никто не застрахован, что Украине в ее пути становления как демократичному государству не понадобится еще один. Но мы должны создать гарантии, что никакой власти больше не придет в голову расстреливать безоружных людей на улицах.

Во время Евромайдана все были под прицелом. Власть вела террор жестокий и беспощадный, его жертвами могли стать все, даже случайные люди. В моем случае были и бандиты у дома, и «приглашение» в Генеральную прокуратуру. Помню, меня спросили, готова ли  я сесть. Я честно сказала, что многие люди считают себя к чему-то готовыми, пока судьба не проверит их готовность. То есть самой интересно. А про себя подумала, у меня была чудесная жизнь, которая подарила мне встречу с очень замечательными людьми, я делала то, во что верила. Единственное, что не успела, так это родить детей. Вот закончится война, и этим займусь.

— Где Вы были и что делали во время февральских трагических событий? Что можете рассказать о них?

— В офисе Евромайдан SOS. На тот момент мне уже нельзя было возвращаться домой. Помню, как раз накануне волонтеры  пошли на Майдан и опять раздали телефоны наших горячих линий. Но когда это все началось и нам начали звонить, что людей расстреливают, мы ничего не могли сделать. Мы же правовая помощь. Тогда волонтеры поехали в морги, больницы, и места, куда приносили убитых. Мы боялись, что власть уничтожит тела, и спешно составляли списки. Поэтому мы одни из первых знали, что убитых не десять и не двадцать.

И тут мне позвонил мой муж. Он сказал: «Ты же понимаешь, что я на Майдане?» Я сказала, что, конечно, понимаю. Хотя мне хотелось сказать: пожалуйста, беги оттуда. Но как я могла? У большинства из находившихся на Майдане были семьи. Я только спросила, есть ли у него бронежилет. Он засмеялся, и сказал, что они бесполезны. Мы попрощались. Помню, вышла из офиса на пятнадцать  минут, чтоб прийти в себя, а потом вернулась к работе.

Честно, мне и сейчас очень тяжело проходить по улице Институтской, где убивали людей. Многих я теперь знаю по именам, и мне до сих пор почему-то неловко, что мы выжили, а они нет.

— Как пришла идея создать Евромайдан SOS и с какими проблемами пришлось столкнуться? Кто эти люди, которые занимались поисками?

— В субботу 30 ноября прошлого года наша организация должна была проводить семинар для активистов из регионов. Понятное дело, что когда все доехали и узнали, что пару часов ранее милиции жестоко избила студентов на Майдане, было не до семинара.

Люди были подавлены, большинство порывалось пойти на Михайловскую площадь, где собирался митинг. Но мы решили подумать, чем мы, как правозащитники, могли бы быть в такой ситуации полезны. Ведь на тот момент было много пострадавших людей, и не понятно, оказывалась ли им правовая помощь.

Около десяти часов утра мы открыли страницу Евромайдан SOS в «Фейсбуке» и опубликовали два поста. Первый с номерами наших горячих линий. Второй  — с просьбой к  адвокатам, которые готовы оказывать бесплатную правовую помощь, откликнуться. И все заработало.

Во время Евромайдана количество звонков в день (а мы принимали из круглосуточно) могло достичь несколько тысяч. Только в нашем официальном списке были контакты более 400 адвокатов, которые согласились днем и ночью работать pro bono. Но Евромайдан SOS не состоялся бы, если бы нас не поддержали сотни волонтеров и активное фб-сообщество Евромайдан SOS.

Важно отметить, что большинство из этих людей никогда до этого не занимались никакой гражданской активностью. Просто когда настал критический момент, они не остались равнодушными. Евромайдан дал возможность проявить людям свои самые хорошие черты. Поэтому его и называют Революцией Достоинства.

— Каким образом Майдан SOS занимался розыском людей? Скольких удалось найти? Сколько числятся пропавшими без вести?

— За время Евромайдана всего через список пропавших прошло до тысячи человек. Большинство из них очень быстро находились. На поиски других требовались дни, недели, месяцы. Ведь раненых привозили и в подпольные больницы, оборудованные за счет пожертвований, вывозили в другие города, страны, чтоб уберечь их от преследования. Кого-то без сознания, кого-то без телефонов. Родственники звонили нам. Ну не в милицию же им было тогда обращаться.

Кто-то из списка пропавших переходил  в список убитых. Сейчас мы ищем более чем тридцать человек, пропавших во время Евромайдана.

—  Очень много говорят о том, что с Майдана похищали  людей и устраняли их, что  можете сказать об этом? Известно Вам о таких случаях?

— Могу рассказать о случае похищения моего хорошего знакомого Игоря Луценка. До Евромайдана я знала его как одного их лидеров движения «Сохраним старый Киев», они боролись за сохранение зеленых зон и памятников архитектуры в городе. Его выкрали неизвестные люди (так называемые «титушки», что сотрудничали с милицией) прямо из больницы вместе с ученым-сейсмологом Юрием Вербицким. Юрий на Майдане получил ранение в глаз. Не лишне заметить, что милиция тогда любила стрелять прицельно по глазам, у нас более 50-ти таких пострадавших.

Ту ночь я провела на телефоне с братом Юрия. Обоих украденных пытали, потом по-отдельности вывезли в лес. Игорь смог выбраться и выжить. Юрий нет.

— Что стало с этой организацией после того, как Майдан победил?

— Майдан еще не победил. Нам надлежит реформировать страну, не перекладывая это только на плечи политиков, выгнать за государственные границы российские бандформирования, вернуть оккупированный Крым. Поэтому Евромайдан SOS продолжает работать и помогать людям. Правда, в зону военный действий адвокатов не пошлешь, поэтому наши методы изменились. Сейчас мы формируем правозащитные миссии и мобильные группы, ездим и документируем, работаем с заложниками и жертвами пыток.

— Александра, как Вы считаете, правильно ли то, что майдановцы не расходятся. Что они хотят, по Вашему мнению?

— Евромайдан SOS по этому поводу сделал заявление. Мы написали, что если раньше выйти на Майдан было обязанностью  каждого честного человека, то теперь есть много реальной работы, и ее кому-то нужно делать. Импульс Майдана, то есть демократические преобразования, должны дойти до каждого самого маленького села. Я уже не говорю про войну на Востоке.

— Как Вы думаете, что нужно сегодня стране, чтобы не утратить тот импульс, который дал ей Майдан и развиваться дальше?

— Вы знаете, Майдан закончился, а гражданская активность не падает. Просто в условиях войны это не очень видно внешнему наблюдателю. Люди работают в разных инициативах: проводят расследование преступлений на Майдане, помогают раненым, возят обеспечение военным, контролируют парламент, чтоб он проводил необходимые стране реформы.

Уверена, придет время, и весь мир будет изучать наш уникальный опыт самоорганизации, когда обыкновенные люди объединяются и выполняют по сути функции государства. После Евромайдана у нас осталась  «Небесная сотня». Но на героях не выедешь, подпирать плечами общественные институты должны все. И мы это понимаем.

Источник, 22/07/2014

Результаты поиска:

Судьба «узников Кремля»: что делать с украинцами, ставшими заложниками РФ

Декабрь 25, 2016

«Одна из российских адвокатов, когда увидела, в каком состоянии находится ее клиент, пришла к следователю с прямым вопросом: «Что Вы с человеком сделали?», на что он ей говорит: «Что Вы хотите, у нас со времен Ивана Грозного методы следствия не поменялись».

Пытки, которые применяют к украинцам, ставшими узниками или заложниками России, начинаются на этапе расследования, когда из задержанных пытаются выбить показания, отмечает правозащитник, координатор общественной инициативы Евромайдан-SOS и председатель правления Центра гражданских свобод Александра Матвийчук. Все это, по ее словам, сопровождается изоляцией узников от родных, независимых адвокатов, украинского консула. «Все ужасы, о которых рассказывает Геннадий Афанасьев – ток, удушение противогазом, – происходили на этапе следствия», – подчеркивает Матвийчук.

Она добавляет: украинцев, ставших заложниками Кремля, можно поделить на три условные группы. Во-первых, те, кто проходит по сфабрикованным процессам с политическими мотивами в РФ и на территории Крыма. Во-вторых, находящиеся в подвалах на неподконтрольной Украине территории Донбасса. В-третьих, больше 5 миллионов граждан, которые проживают на оккупированной территории. «Речь идет о 2,5 миллионах людей в Крыму и 3 миллионах в «серой зоне» на Донбассе», – объясняет правозащитник.

Подробнее об особенностях освобождения представителей каждой их групп и том, где ситуация с «узниками Кремля» наиболее критичная, в интервью FaceNews рассказала Александра Матвийчук.

На какие группы Вы делите «узников Кремля»? И почему в вопросе их освобождения важно говорить об условных группах?

Почему мы объединяем людей в эти довольно таки условные группы? Понимание, кто эти люди, и в какой группе они находятся, помогает нам определить, что можно и нужно делать в конкретной ситуации.

Когда мы говорим о «заложниках Кремля», то к первой группе принадлежат люди, которые проходят по сфабрикованным уголовным процессам по политическим мотивам в России и в оккупированном Крыму. Понятно, что там нет независимого правосудия. Но там есть здание, где написано «суд», там есть человек в мантии, который называет себя судьей. С правом на справедливый суд это ничего общего не имеет, но есть хотя бы какие-то симулякры. В таких случаях адвокаты отрабатывают все правовые и процессуальные возможности, и делают все, что в их силах на уровне Российской Федерации, а потом продолжают работу с международными структурами, например, Европейским судом по правам человека.

Вторая группа «заложников Кремля» – это люди, находящиеся в подвалах оккупированной части Донецкой и Луганской областей. Даже если незаконные вооруженные формирования предъявляют им обвинения в нарушении статей Уголовного кодекса еще советского режима, понятно, что здесь вообще нечего говорить даже о квазиправовой процедуре.

Вместе с коллегами мы опрашивали 165 людей и записывали свидетельства. Людей держали в подвалах, гаражах, собачьих вольерах, канализационных люках. Каждый второй гражданский сказал, что был поддан пыткам. И нужно понимать, что речь идет не просто про избиения. Это и изнасилование, электрический ток, отрезание пальцев, простреливание частей тела. Мы зафиксировали многие ужасные вещи, которые делали люди с автоматами, поскольку почувствовали полную безнаказанность. Интересно, что 16% гражданских лиц, которых мы опросили, сказали, что были прямыми свидетелями, когда во время так называемых очных ставок или допросов людей забивали насмерть. Все это мы задокументировали и передали в Международный уголовный суд в Гааге.

Третья категория, о которой я бы говорила как о заложниках Кремля, это 5,5 миллионов людей, проживающих на оккупированной территории, независимо от того, как они сами относятся к оккупации. Речь идет о 2,5 миллионах людей в Крыму и 3 миллионах в «серой зоне» на Донбассе. Последние, например, не имеют никакой возможности защитить от произвола человека с автоматом свою собственность, здоровье, свою жизнь и жизнь близких.

Что касается Крыма, то мы видим, что не существует никакой возможности защититься от политических преследований. Это начинает чувствовать на себе даже пророссийски настроенная часть населения, те, кто радовались аннексии. Однако они привыкли, что под украинской юрисдикцией имели право на мирное собрание, а теперь, когда они выходят протестовать против закрытия кадетского корпуса с портретами Путина, их избивают и привлекают к административной ответственности. Россия, которую они видели с телевизора, неожиданно оказалась совсем иной Россией, которая воцарилась на полуострове.

О третьей категории тоже нужно говорить, потому что они требуют нашей защиты. Прямо сейчас у Украины очень ограничены возможности непосредственно повлиять на то, что происходит с конкретным человеком или группой людей, но это не является для нас оправданием ничего не делать. Нашей стране нужно использовать существующие международные механизмы либо, если таковых нет, создавать новые.

Последние годы показали, что Украине сложно противостоять России на международном уровне. Например, у федерации есть право вето в Совете Безопасности ООН. Кроме того, около года назад РФ приняла решение, согласно которому может избирательно выполнять решения Европейского суда по правам человека. Какие международные механизмы могут помочь повлиять на Россию?

Это вопрос о том, что нам нужно иметь стратегию, в которой будут предусмотрены в комплексе правовые, дипломатические, экономические и иные действия. Но такой стратегии у Украины, к сожалению, нет. И это проблема.

Вы правильно заметили: летом прошлого года в России закрепили процедуру, которая должна постараться предать легальный вид нарушению международных обязательств, и теперь они сами решают, какое решение Европейского суда исполнять, а какое – нет. Когда Россия начинает демонстрировать подобное, ситуация переходит из правовой плоскости в дипломатическую. И украинские дипломаты должны говорить: если право не действует, и Россия не понимает резолюции ПАСЕ, предписания Комитета ООН или решения Европейского суда, то давайте говорить с ней языком, который она понимает. Если Россия не исполняет решения Европейского суда, давайте говорить об ужесточении санкций. Это все должно действовать в комплексе.

Пока у нас нет полноценной стратегии в вопросе «узников Кремля», часть задач государства ложится на плечи общественных активистов. Вы являетесь одним из инициаторов кампании LetMyPeopleGo, которая курирует тему освобождения российских заложников. Кто входит в этот список?

В списке LetMyPeopleGo – граждане Украины, которые удерживаются по политическим мотивам в местах несвободы в России и в оккупированном Крыму.

Сколько людей сейчас входит в список?

Это очень болезненный вопрос, потому что иногда очень тяжело определить присутствие политического мотива. Например, правозащитники говорят, что с Крыма были незаконно перемещено 2 200 заключенных. Откуда я знаю, все ли они были законно осуждены или нет? Зная, как работает авторитарная система, предполагаю, что многие незаконно. Но то, включаем ли мы в список человека, зависит еще и от того, есть ли в деле политический мотив.

Летом мы говорили о 28 людях, потом добавилась «группа Панова». Мы встречались с адвокатом, и сейчас ждем материалы дела. Похоже на то, что они будут включены в наш список, но мы хотим посмотреть материалы. Второй пример – журналист Роман Сущенко, к материалам его дела вообще нет никакого доступа, потому что оно проходит по статье «шпионская деятельность» и засекречено. Как быть в этом случае? Все указывает, что очень похожее на дело Юрия Солошенко, Валентина Выговского, но всегда есть риск, потому что проверить невозможно (на момент выхода статьи «группа Панова» и журналист Роман Сущенко были включены в список кампании, – FaceNews).

Когда те, кого удалось освободить из плена, рассказывают, что им пришлось пережить, становится по-настоящему страшно. Например, пытки, о которых говорил Геннадий Афанасьев. Где сейчас наиболее критическая ситуация в аспекте обращения с нашими узниками?

То, что рассказывал Геннадий Афанасьев, и через что прошли достаточно многие люди из списка, началось не во время отбывания наказания, а намного раньше, во время так называемого расследования. Тогда их изолировали от родных, не допускали независимых адвокатов, украинского консула, и пытали, чтобы выбить признания. Все ужасы, о которых рассказывает Геннадий Афанасьев – ток, удушение противогазом, – происходили на этапе следствия. Одна из российских адвокатов, когда увидела, в каком состоянии находится ее клиент, пришла к следователю с прямым вопросом: «Что Вы с человеком сделали?», на что он ей говорит: «Что Вы хотите, у нас со времен Ивана Грозного методы следствия не поменялись».

Поэтому здесь нужно следить, что происходит с человеком на этапе следствия, что происходит с ним во время судебного процесса и что происходит после вынесения приговора. Эти этапы имеют свои особенности. Во время следствия, как я говорила, существует проблема искусственной изоляции, а во время отбывания заключения очень тяжело с получением любой информации, тогда о человеке постепенно забывают. Здесь задача общественности – не забывать, постоянно напоминать о том, что человек сидит. Это повышает шансы на то, что его выпустят.

Касательно того, кто находится в наихудшем состоянии, то из того, что нам известно, мы можем отдельно выделить Станислава Клыха. Пытки не проходят для людей бесследно, и, к сожалению, он потерял психическое здоровье. Это стало очевидным для всех, когда он отказался от независимого адвоката, которая боролась за его освобождение, и сказал, что хочет, чтобы его защищал Стас Михайлов, Пелагея, Шура или Зверев. Ему присудили двадцать лет, при этом медико-психологическая экспертиза, которая проводилась в Чечне, признала его абсолютно психически здоровым. Естественно, он сейчас в очень тяжелом состоянии.

Александра, вряд ли Вас удивило, что апелляция по делу Карпюка и Клыха, которая рассматривалось в Верховном суде России около месяца назад, оставила в силе приговор об осуждении их на 22,5 года и 20 лет.

Никакой надежды на правовое решение нет. Есть надежда, что руководство России вследствие международного давления примет политическое решение их выпустить. И тогда их обменяют, помилуют, экстрадируют либо найдут любой другой правовой механизм, чтобы, сохранив лицо, Россия могла вернуть их домой.

Материал опубликован 05.12.2016 на сайте Facenews: https://www.facenews.ua/articles/2016/310615/

Украинофобия в Крыму. На что делает ставку Кремль

Июнь 24, 2016

Реинтеграция Крыма – это не только возвращение территории. Ключевой элемент стратегии — люди. И Россия это хорошо понимает, поэтому прикладывает усилия, чтобы нам было некого возвращать: воспитывает украинофобию через телевизор, изменяет демографический состав населения, что само по себе является военным преступлением. И ко всему — методично уничтожает независимое гражданское общество, которое должно стать одним из ключевых факторов реинтеграции. Сохранить его хоть в каком-то виде – наша задача.

Уже более двух лет мы ведем мониторинг политических преследований в оккупированном Крыму. Арсенал репрессий достаточно широк: людей арестовывают, в их домах проводят обыски, запрещают проведение мирных собраний, фабрикуют уголовные и административные дела. Оккупационная власть не брезгует похищениями, запугиваниями, избиениями и пытками. Россия последовательно вытесняет активных людей с территории полуострова или заставляет их замолчать.

В ситуации, когда прямо повлиять на ситуацию достаточно трудно, а международное сообщество ограничивается только гневными резолюциями, простых путей сохранения остатков гражданского общества на полуострове просто не существует. В то же время, есть несколько направлений работы.

Во-первых, надо преодолевать информационную изоляцию Крыма. Люди на полуострове должны иметь возможность получать отличную от прокремлевской информацию доступным для них языком. Параллельно должны быть даны инструкции относительно того, как обойти блокировку сайтов, если речь идет о вещании в интернете. Различные вопросы Крыма должны быть в топе политической повестки дня, о них должна писать украинская пресса. Следует развивать связи с религиозными, профессиональными, культурными сообществами на темы, которые составляют предмет их интереса. Людям, которые сохранили украинское гражданство, следует максимально упростить административные процедуры методами онлайн-управления.

Во-вторых, крымская молодежь должна иметь доступ на льготных условиях к образованию на материковой Украине. Учебные заведения разного уровня должны внедрить дистанционные программы, ориентированные на Крым. Нужно увеличить количество специализированных учебных заведений, вроде перемещенного в Киев Таврического университета, которые бы учитывали разницу в школьных программах Украины и России. Их следует рассматривать в качестве коммуникаторов с Крымом, ведь у студентов остаются друзья и семьи на полуострове, а также как базу для формирования крымской элиты. Учиться в этих заведениях должно быть престижно.

В-третьих, Украина должна научиться защищать людей, которые остались один на один с оккупантами. Нужно определиться с рамками работы для российских правозащитников в Крыму, которые могут подключиться к практической защите преследуемых людей на месте. Кейсы людей, преследуемых путинским режимом, должны постоянно звучать на уровне международных организаций. Причастные к этим преследованиям должны расширять список персональных санкций. Органы государственной власти должны осуществлять эффективное расследование и собирать доказательства по этим фактам. Также нужно разработать программу поддержки таких людей на территории материковой Украины.

В общем, отсутствие продуманной политики в отношении оккупированного Крыма может существенно усложнить в реинтеграцию этих территорий в будущем. Украине нужно перевести на язык практических действий слова Олега Сенцова “моя страна меня не бросит” и посылать четкий сигнал людям о том, что она за них борется.

Автор: Александра Матвийчук, правозащитница, координатор общественной инициативы Евромайдан-SOS и председатель правления общественной организации Центр Гражданских Свобод

Источник: Новое время, 23.06.2016

Донбасское бесправие

Апрель 17, 2016

Украинские правозащитники рассказывают о свидетельствах жертв из мест незаконного заключения на территории районов Луганской и Донецкой областей, которые находятся под контролем незаконных вооруженных формирований. Правозащитники опросили 162 человек, вышедших из плена. Среди опрошенных были и военные, и гражданские. Как правило, это местные люди, которые по различным причинам попадают в места несвободы.

Вывод правозащитников: с пытками столкнулся каждый второй опрошенный гражданский и 86% военнослужащих во всех этих 79 местах несвободы. 16% (и больше 33% военнослужащих) сказали, что они были свидетелями того, как на их глазах людей забивали до смерти. Все это указывает на то, что это не какие-то казусы, эксцессы, переборы на местах, а умышленная политика, это действительно система подпольных, неофициальных мест несвободы. Власть в незаконных вооруженных формированиях использует метод террора против гражданского населения для того, чтобы удержать контроль над территорией.

Виталий Портников: У меня в руках исследование – свидетельства жертв из мест незаконного заключения на территории тех районов Луганской и Донецкой областей, которые находятся под контролем «российских сепаратистских войск», как называет их президент Соединенных Штатов Барак Обама. Авторы этого исследования сегодня в нашей студии: это Александра Матвийчук, председатель правления Центра гражданских свобод, и Борис Захаров, руководитель адвокационного центра Украинского Хельсинкского союза по правам человека.

Александра Матвийчук: Мы опросили 162 человек, вышедших из плена. Мы имеем информацию о том, каковы условия содержания и обхождения с людьми, которые находятся в 79 местах несвободы. Когда мы говорим «люди в подвалах», это не метафора, потому что большинство из этих 79 мест не предназначены даже для кратковременного пребывания человека. Это действительно полуподвальные помещения, подвалы в административных зданиях, даже собачьи клетки, вольеры в обиходе незаконных вооруженных формирований, которые удерживают людей.

Среди опрошенных были и военные, и гражданские. Как правило, это местные люди, которые по различным причинам попадают в места несвободы. Наш вывод: с пытками столкнулся каждый второй гражданский, опрошенный нами, и 86% военнослужащих во всех этих 79 местах несвободы. 16% (и больше 33% военнослужащих) сказали, что они были свидетелями того, как на их глазах людей забивали до смерти. Все это указывает на то, что это не какие-то казусы, эксцессы, переборы на местах, а умышленная политика, это действительно система подпольных, неофициальных мест несвободы. Эта, условно говоря, власть в незаконных вооруженных формированиях использует метод террора против гражданского населения для того, чтобы удержать контроль над территорией.

Виталий Портников: Борис, существуют в этой ситуации какие-то правозащитные возможности, может быть, хотя бы с российской стороны?

Борис Захаров: Те врачи, которых пускают к заложникам, являются подконтрольными, они не допускают никакой независимой медицинской экспертизы.

Александра Матвийчук: У нас был блок вопросов по поводу того, оказывалась ли медицинская помощь. Военнопленных брали иногда в тяжелом состоянии, гражданских лиц тоже потом доводили до очень тяжелого состояния, и была необходима медицинская помощь. Функции медбратьев часто выполняли те же самые охранники. Например, опрошенный нами Александр Грищенко открыто рассказывает: он ветеринар, он сам подручными средствами зашивал раны своим сокамерникам.

Виталий Портников: Вы говорите о военнослужащих, но тут очень важно понять, что происходит с гражданскими лицами.

Александра Матвийчук: То, что каждый второй гражданский человек, который попадал в места несвободы, подвергался пыткам, – это не что иное, как преступление против человечности. Мы пытались выяснить, какие категории лиц и по каким причинам попадают под такое обхождение, но главный наш вывод: нет ни одного алгоритма действий, который помог бы не стать жертвой такого обхождения.

Виталий Портников: Я видел в этом исследовании свидетельства о принудительных пресс-конференциях для российских СМИ.

Борис Захаров: Их пытают, чтобы вынудить дать интервью, которое дается сразу буквально сразу после пытки.

Александра Матвийчук: Опрашиваемая мною лично девушка была на четвертом месяце беременности. Ее били железными прутами, хотя она говорила, что беременна. Ей отвечали: «Ты еврейка, да еще проукраинских взглядов, твой ребенок не имеет права на жизнь». Она уехала из Украины, и я очень надеюсь, что с ней и с ее ребенком все хорошо.

А у второй беременной женщины, которую мы опрашивали, в результате побоев там же случился выкидыш. Ей сказали: «Мы дадим тебе билет на свободу, но ты должна признать, что ты снайпер батальона «Торнадо», сказать про это нашим коллегам, российским журналистам». Приехал, если я не ошибаюсь, телеканал «Россия-1». Мы это зафиксировали в отчете, нашли эти интервью. Она свидетельствует: когда к ней подошли так называемые журналисты, ее попросили сесть так, чтобы не было видно, что она в положении.

Виталий Портников: Это, кстати, старая российская история: во время чеченской войны были «литовские снайперы-женщины», которых никто никогда не видел.

Вам не кажется, что вне Украины, в мире (я уже не говорю о России) мало информации о том, что там происходит?

Борис Захаров: Мы пытаемся ее доносить. Этот отчет ООН официально взял для распространения по своим каналам.

Виталий Портников: С несовершеннолетними происходит что-то похожее?

Александра Матвийчук: К сожалению, происходит. У нас осталась за гранью исследования абсолютно отдельная тема – сексуальное насилие. Мужчины нам рассказывали про сексуальное насилие по отношению к женщинам, которые удерживались вместе с ними, а женщины – нет. Отдельные случаи, которые мы зафиксировали, опять же, из рассказов: девушку отдали в качестве подарка на передовую, и это происходило несколько раз, то есть ее туда отдавали и возвращали. Она была несовершеннолетняя, ей на вид дают 14-15 лет.

Виталий Портников: Каков уровень гласности в Донецкой и Луганской областях?

Борис Захаров: Там вообще нет никакой гласности, все это передается исключительно из уст в уста. Там полная атмосфера страха. По сути, там тоталитарный режим в военное время.

Виталий Портников: Но есть люди, которые не боятся туда возвращаться – это тоже факт.

Борис Захаров: Да.

Виталий Портников: Когда затихли обстрелы, когда вся эта ситуация остановилась на точке замерзания, мы увидели, что многие вынужденные переселенцы возвращаются в свои дома.

Борис Захаров: В этом, кстати, есть очень большая вина Украины, которая не может обеспечить условия внутренне перемещенным лицам на территории, подконтрольной ей.

Александра Матвийчук: К сожалению, я столкнулась с тем, что в Киеве не знают о происходящем в Донецке, причем не знают даже журналисты и гражданские активисты. Список взятых в плен, в подвал, пополняется и пополняется за счет людей, которые поехали проведать своих родных, абсолютно не понимая, что там происходит. Видимо, они не читают эти доклады, не слушают наши передачи. Более того, недавно одна журналистка в Киеве говорила мне, что хотела бы поехать и негласно поработать в Донецке журналистом. Она спрашивала меня, как там ситуация с задержаниями… Чего мы хотим от людей на оккупированной территории, если здесь, в Киеве журналисты ничего не знают?

Борис Захаров: До октября 2015 года 121 тысяча внутренне перемещенных лиц вернулись на оккупированные территории. ДНР заявляет, что к ним вернулись полмиллиона. Естественно, этим цифрам верить нельзя.

Виталий Портников: Кто охраняет все эти подвалы?

Александра Матвийчук: В 40% случаях люди утверждают, что те, кто непосредственно руководил избиениями, присутствовал при допросах и организовывал места несвободы, это российские военнослужащие. Мы не беремся судить, были это рядовые кадровые военные или наемники, но они утверждают, что это были российские граждане. Они сами так представлялись, называли свое воинское звание, либо рассказывали, откуда приехали, либо говорили: «Ты, украинская свинья, я приехал тебя защищать, а ты такое делаешь!». По статистике выходит, что остальные – это местные, граждане Украины. Все это указывает на цепочку подконтрольности так называемых Луганской и Донецкой народных республик Российской Федерации.

Виталий Портников: Насколько украинская пенитенциарная система, система задержания лиц, которые по ту сторону войны, более подконтрольна, более государственна? Можем ли мы говорить о том, что в украинских местах лишения свободы не может происходить такого?

Борис Захаров: Пенитенциарная система еще не реформирована. У нас присутствует незаконное насилие в органах внутренних дел и в пенитенциарной системе. Харьковская правозащитная группа проводила исследование совместно с харьковским Институтом социологии. Несмотря на войну, несмотря на увеличение агрессии в обществе, у нас по сравнению с 2011-12 годами в два раза уменьшилось количество пыток и жестокого обращения, незаконного насилия в милиции. Если раньше около миллиона человек в год подвергались незаконному насилию, а пыткам – 120 тысяч, то сейчас около полумиллиона подвергаются незаконному насилию и где-то 62 тысячи – пыткам и жестокому обращению.

Александра Матвийчук: Мы как правозащитная организация требуем от украинской власти соблюдения всех стандартов и реформирования этой сферы, потому что грубые нарушения, жестокое обращение, к сожалению, имеют место. Также есть проблема с нарушениями со стороны украинских формирований в неофициальных местах несвободы. Конечно, нельзя даже сравнивать масштабы, но мы же не измеряем права человека в процентах. Украинское государство тем и отличается от незаконных вооруженных формирований, что оно должно расследовать каждый такой случай и привлекать виновных к ответственности.

Борис Захаров: Государство борется с этой проблемой – может быть, пока еще недостаточно эффективно, но, поскольку есть политическая воля к проведению этих реформ, к расследованию фактов жестокого обращения и пыток, рано или поздно эта проблема будет если не полностью побеждена, то сведена к минимуму.

Что касается захваченных частей Донецкой и Луганской областей, то там эффективный контроль осуществляет Россия, это на самом деле оккупированные Российской Федерацией территории. Мы должны доносить все это на дипломатическом уровне.

Но главное, украинская сторона недостаточно качественно документирует как факты присутствия российских войск, так и факты пыток, жестокого обращения, военных преступлений, преступлений против человечности, преступлений против собственности. Наша организация, подавая жалобы в Европейский суд по правам человека, подает их и против Украины, и против России. Против России – за весь тот беспредел, который там происходит, по конкретным статьям – это право на жизнь, свобода от пыток, жестокого обращения и так далее. Против Украины – за бездеятельность, за то, что Украина недостаточно качественно документирует и расследует эти преступления. Решение суда запросто может быть против обоих государств – к примеру, компенсация пятьдесят тысяч евро от России за то, что это все произошло, и пять тысяч евро от Украины за бездеятельность. Такие прецеденты были в практике Европейского суда.

Александра Матвийчук: Мы опрашиваем людей, мы собираем документы для международного правосудия. Но мы не можем сказать человеку: а теперь спасибо, до свидания, вы нам очень помогли. Естественно, мы кооперируемся с инициативами, которые оказывают психологическую и медицинскую помощь.

Политика государства в этом плане катастрофическая. Если в отношении военнослужащих еще есть какие-то гарантии, то гражданские заложники просто предоставлены сами себе. Это нужно менять хотя бы из соображений гуманности, даже не говоря про какие-то права.

Виталий Портников: Когда я веду программы на такие темы, меня охватывает отчаяние. Очень многие люди, наши российские слушатели легко поверят вам. Но многие никогда не поверят в то, что вы рассказываете о Донбассе, потому что существует откровенная пропаганда: «не может там такого быть, там же защищают русских людей». Жила себе обычная область, ничем не отличавшаяся от Брянской или Харьковской, и вдруг там такой кошмар…

Александра Матвийчук: У меня другое профессиональное отчаяние: мы опрашиваем людей, но при этом понимаем, сколько их еще находится в местах несвободы – ведь это до сих пор продолжается. Месяца два назад взяли известного ученого, религиоведа Игоря Козловского.

Я очень хорошо понимаю, о чем вы говорите. Когда мы документируем, когда отправляем альтернативные отчеты в комитеты ООН, представляем их на Парламентской ассамблее Совета Европы, мы не можем это остановить. Это действительно несколько фрустрирует… Именно поэтому мы начали кампанию на полях мюнхенской конференции: мы требуем отпустить всех заложников, и военнопленных, и гражданских. По официальным данным с украинской стороны их 130 человек. Их должны были отпустить еще год назад согласно шестому пункту минских договоренностей.

Виталий Портников: Там четко говорится об обмене всех на всех. Кстати, российская сторона, по крайней мере, в лице ее специального представителя на минских переговорах Бориса Грызлова, настаивает на этом, что должен быть обмен всех на всех. Где же результат?

Александра Матвийчук: Тот же самый господин Грызлов говорит о том, что вначале украинская сторона должна подарить тотальную амнистию людям, которые совершали эти преступления. У нас как у правозащитных организаций четкая позиция: не может быть амнистии за тяжелые преступления. Конечно, лучше мир, чем война, но не бывает мира без справедливости.

Если мы посмотрим на руководителей этих незаконных формирований, которые все это начинали… Как нам сказали российские коллеги в апреле 2014-го: «О, к вам приехали наши эскадроны смерти!». Ими руководили люди, которые до этого были в Абхазии, в Чечне, в Приднестровье, они совершали там то же самое. Они не были наказаны, были амнистированы и теперь продолжают это на Донбассе.

Так что никакой амнистии за военные преступления быть не может. Если честно, мне очень странно, что я не слышу этого от членов нормандского формата, я не слышу такой риторики от Франции, от Германии. По-моему, это не просто нормы национального законодательства – это основной постулат международного гуманитарного права. Если дать такой четкий посыл со стороны не только Украины, но и Франции, Германии, возможно, на оккупированных территориях кто-то бы сейчас задумался. Они же думают, что рано или поздно все они будут амнистированы.

Борис Захаров: Амнистия, с точки зрения права, в данном случае вообще неприменима. Амнистия происходит, когда уже есть приговор, это смягчение наказания. В данном случае речь идет о снятии обвинений по тяжким и особо тяжким преступлениям.

Виталий Портников: Имеется в виду, что по минским соглашениям мы должны амнистировать людей, которые все это творили, исходя из логики российской стороны.

Борис Захаров: Они хотят, чтобы Украина поменяла иерархию и последовательность шагов. Они говорят: выполняйте все свои условия, и тогда мы скажем России: «Что же вы не выполняете свои?». Но логика последовательности шагов именно в том и заключается, что выборы на Донбассе, амнистия и прочие вещи могут произойти только тогда, когда Украина получит эффективный контроль над этими территориями. А это означает, что мы в тупике, что нам нужен другой формат, кроме минского. И минский нужно продолжать.

Виталий Портников: Но люди, которые находятся в этих подвалах, должны быть освобождены в любом случае, вне зависимости от того, какого рода формулы мы будем с вами сейчас обсуждать.

Александра Матвийчук: Минский формат как раз может это исполнить. Если мы говорим о ценности человеческой жизни, то явно, что это должно было быть сделано в первую очередь, и невозможны никакие условия типа «а вот вы сначала дайте амнистию, а вот вы сначала проведите выборы». Именно поэтому наша кампания апеллирует к Франции, Германии, Украине и России: решите этот вопрос сейчас, нельзя обсуждать все другие политические вопросы, пока люди находятся в таких условиях, они могут просто не дожить до следующего этапа переговоров!

Борис Захаров: Там есть люди, которые нуждаются в медицинской помощи, многие из них уже стали хрониками после полученных травм. Их надо немедленно освобождать!

Виталий Портников: Был парад военнопленных, вы о нем тоже упоминаете в своем исследовании – это очевидная разновидность пытки. В Украине никогда не проводилось никаких парадов военнопленных, несмотря на то, что было захвачено огромное количество лиц, сражающихся на стороне незаконных вооруженных формирований в Донецкой и Луганской областях. Это парад показывали по российскому телевидению. У огромной части аудитории это вызвало, к сожалению, не ужас, а восторг.

Александра Матвийчук: Согласного Римскому статуту, это военное преступление. Мы также описываем, что осталось за кадрами этого парада. Военнопленные не хотели выходить добровольно, и для того, чтобы заставить их выйти на этот парад, у них на глазах очень жестоким образом убили несколько человек (тому есть свидетели).

Виталий Портников: Это фактически то, что делали гитлеровцы для своих парадов такого рода.

Борис Захаров: Да, это абсолютно то же самое. К сожалению, Путин каким-то образом смог победить концепцию Поппера об открытом и закрытом обществе, показал, что в относительно открытом обществе, где есть альтернативные источники информации, можно с помощью новых информационных, коммуникационных технологий так промыть людям мозги, так их зомбировать, что возможно создание на территории России субтоталитарного режима.

Виталий Портников: С другой стороны, то, что могут происходить такие вещи, и при этом о них знают, но не обращают внимания, – это как раз результат той гибридной войны, о которой мы говорим. То есть это как бы война и не война, а военнопленные – вроде и не военнопленные, а какие-то люди, которые с оружием в руках пришли воевать против своих соотечественников, и парад – вроде и не парад.

Александра Матвийчук: Я пыталась исследовать влияние российской пропаганды на эскалацию насилия. И это, конечно, вопрос гибридности этой войны, когда совсем ничего непонятно, норма права не соотносится с нормой жизни. Но дело в том, что очень возрос уровень ненависти, идет дегуманизация страны. То есть с этими людьми так можно поступать, потому что «это не люди – это «укропы», хохлы, фашисты, это хунта, которая всех притесняет и пьет кровь российских младенцев».

Если говорить об ответственности… Мы говорили о так называемых «журналистах» – я считаю, что должны быть персональные санкции и разбирательство, установление степени вины и наказание людей, которые разжигают ненависть и войну с помощью создания параллельной реальности.

Виталий Портников: Между прочим, в санкциях цивилизованного мира упоминаются фамилии нескольких так называемых российских «журналистов» из наиболее рьяных и оголтелых пропагандистов. Я думаю, все понимают, что вина пропагандистов за судьбы этих людей очевидна. Мы часто говорим: пропаганда, ну и что? Кто-то чего-то не понял, кто-то сделал другой вывод. А здесь действительно реальный результат пропаганды – это смерть, пытки, издевательства, надругательства и превращение противоположной стороны в «нелюдей».

Борис Захаров: Тут еще проблема в международном праве. На самом деле эти гибридные войны не помещаются в современную систему безопасности, в современное правовое пространство. На эти вызовы нужны адекватные ответы. В июне 2014 года я предложил принять пакет законов о гибридной войне, потому что украинская власть никак не могла ответить на вопрос: что вообще происходит? Сказать «война» и объявить военное положение – страшно, потому что тогда Россия может начать широкомасштабную военную кампанию. «АТО» – выбрали эту формулу, но она абсолютно не подходит с правовой точки зрения. Из-за этой формулы мы имеем массу негативных последствий и на международном уровне, и по международному праву тоже.

Неплохо было бы в тот момент и даже сейчас, уже опаздывая, все равно принять такой пакет законов сначала на национальном уровне, назвать все своими именами, смоделировать ситуации и описать отступление от конвенций в соответствии с этими смоделированными ситуациями. А после этого – собрать международного конференцию в Киеве и заявить на весь мир о том, что нужно вносить изменения и принимать новые конвенции о гибридной войне, которые учитывают современное положение вещей.

Александра Матвийчук: Мне кажется, проблема даже не в том, что существующие международные конвенции не учитывают всех аспектов гибридной войны, а в том, что никто не хочет реально решать вопрос с этим вызовом. Международное сообщество всеми силами пытается заморозить этот конфликт. Амнистия? Хорошо, пусть будет тотальная амнистия. Выборы? Понятно, что они будут контролироваться Российской Федерацией, но де-факто в Украине мы своим собственным избирателям можем сказать, что все кончено. Подумаешь, будут умирать люди – вся планета вообще очень небезопасна, люди умирают…

Самая большая проблема в том, что мировое сообщество не хочет решать эти проблемы, надеется, что они как-то сами рассосутся. Но проблемы никуда не исчезают, они только нарастают. Я напомню, что Украина – это уже очередная точка на земном шаре, где были созданы такие «серые зоны». Мы живем в очень взаимосвязанном мире. Европа или другие стран не могут оградиться заборами. Мы уже видели, как это было, на примере войны в Сирии. Проблемы все равно нас найдут, если их не решать.

Источник: Радио Свобода, 16.04.2016

Раньше она старалась избегать полицейских. Сегодня она их обучает

Апрель 11, 2016

Александра Матвийчук раньше старалась избегать полицейских. Являясь участником акций в защиту прав человека, она, как и многие другие украинцы, не понаслышке знала о чрезмерном применении силы полицией.

Сегодня активист гражданского общества Александра Матвийчук обучает сотрудников новой патрульной полиции Украины ненасильственным способам взаимодействия с населением.

По словам Александры, до Евромайдана – имевших место в Украине с ноября 2013 по февраль 2014 года протестов с требованием установить более тесные связи с Европой – полиция руководствовалась лишь приказами начальства. Теперь, говорит она, сотрудники призваны служить людям и принимают самостоятельные решения.

“Патрульная работа полиции требует быстроты мышления, – уверена активист. Ее сотрудники не только должны знать национальные законы и международные стандарты, но и оперативно действовать, чтобы контролировать ситуацию. От этого могут даже зависеть человеческие жизни”.

Защита прав человека

Александра Матвийчук продолжает деятельность, направленную на защиту прав человека в Украине. В Киеве она возглавляет неправительственную организациюЦентр гражданских свобод  и вместе с другими правозащитниками настойчиво призывает правительство к проведению реформ, гарантирующих свободу слова, свободу мирных собраний и соблюдение прав гражданских активистов в целом.

Помощь оставшимся в живых

Александра поддерживает общественную инициативу “Евромайдан-SOS”, созданную во время событий Евромайдана для поиска пропавших без вести в результате жестокой расправы правительства Януковича с мирными демонстрантами. Арестованным тогда участникам акций протеста оказывалась юридическая помощь.

Сегодня роль “Евромайдана-SOS” значительно расширилась. В рамках инициативы созданы правозащитные агентства. В зонах конфликта в восточной Украине, на прилегающей к ним территории, а также в оккупированном Россией Крыму работают мобильные группы. “Мы ездим туда и документируем все, что там происходит, работаем с заложниками и жертвами пыток”, – рассказывает Александра.

В мае 2015 года Центр гражданских свобод и “Евромайдан-SOS” выступили организаторами кампании #LetMyPeopleGo (“Освободите моих сограждан”). Цель кампании – помочь украинским гражданам, которых за политические взгляды держат в заключении в России и оккупированном Россией Крыму. В ее ходе привлекается общественное внимание к делам восьми заключенных в Крыму и тринадцати – в России, в том числе к делу украинской летчицы Надежды Савченко.

Александра Матвийчук с Дэниелом Бэером и Жанной Немцовой (U.S. Mission to the OSCE)
Матвийчук (слева) с постоянным представителем США в ОБСЕ Дэниелом Бэером и Жанной Немцовой, дочерью убитого российского оппозиционера Бориса Немцова (U.S. Mission to the OSCE)

Недавно постоянный представитель США в ОБСЕ Дэниел Бэер вручил Александре Матвийчук Премию защитника демократии, которая присуждается этой организацией за вклад в проведение реформ, обеспечение подотчетности и за достижения в борьбе за права человека и верховенство закона. Бэер заявил, что “восхищается такими людьми, как Александра Матвийчук, ее приверженностью единой демократической процветающей европейской Украине”.

Гражданский активист, со своей стороны, считает борьбу за права человека глобальной задачей, не ограниченной лишь Украиной. Она подчеркивает: “Мы живем во взаимосвязанном мире… и не можем строить заборы и закрывать глаза на реальные проблемы с соблюдением прав человека во всем мире”.

Раньше она старалась избегать полицейских. Сегодня она их обучает

Майдан еще не победил

Июль 23, 2014

Александра Матвейчук, председатель правления Центра гражданских свобод, координатор Евромайдан SOS в эксклюзивном интервью «Республике» вспоминает о четвертом в своей жизни Майдане и размышляет, куда нужно двигаться Украине, чтобы стать демократическим государством.

— Александра, расскажите, пожалуйста, чем занимается Центр гражданских свобод?

— Наша организация занимается защитой фундаментальных прав и свобод. В нашем фокусе свобода слова, свобода мирных собрания и объединений, противодействие дискриминации, защита правозащитников. Мы работаем не только в Украине. Ведь права человека, как известно, не имеют государственных границ. Если авторитарные режимы на постсоветском пространстве тесно сотрудничают между собой, чтоб удушить гражданское общество, нам, правозащитным организациям, тоже следует работать над созданием солидарной международной платформы.

— Как обстоят дела с гражданскими свободами в Украине сегодня?

— Украина сейчас столкнулась с новой реальностью — военной оккупацией Крыма и «неоглашенной» войной, которую ведет Россия на Востоке Украины. В таких условиях очень тяжело идти по выбранному народом демократическому пути развития — реформировать милицию, проводить люстрацию судей, искоренять коррупцию и т.д.

Сама ситуация с правами человека разнится в зависимости от региона. Есть Донбасс, где идут военные действия, где поддерживаемые Россией незаконные военные формирования ведут политику террора среди мирного населения, пытают и похищают гражданских. Есть Крым, где де-факто введено российское репрессивное законодательство, где запрещают даже молитвенный молебен крымских татар в годовщину депортации. Остальные регионы готовятся к защите от внешней агрессии, но нужно отметить, что там ситуация с соблюдением правами человека нормализуется.

Собственно говоря, мы живем в очень интересный исторический период. С конца Второй мировой войны не было прецедента, чтоб государство «отжало» у другого часть территории и официально присоединило ее к своей. И тут вопрос не только в том, что должна в такой ситуации делать Украина. Тут вопрос в том, что должны в такой ситуации делать другие страны? Сбитый террористами пассажирский лайнер и смерть 298-ми человек еще раз продемонстрировали, что в этом хрупком мире все взаимосвязано.

—  В Вашей жизни было четыре Майдана, расскажите, как Вам, такой молодой, это удалось? Вы говорили о преследованиях — Вас и близких, в чем это заключалось?

— Во время оранжевой революции я была студенткой юридического факультета. Символом революции был оранжевый цвет. Помню, я одела эту ленточку еще тогда, когда мало кто ее носил. И подумала: теперь я должна вести себя так, чтоб никто даже не усомнился в моей порядочности. Потому что на мне эта вот ленточка, и по мне будут судить о людях, которые поддерживают демократию.

На выборы я пошла наблюдателем. Когда на участке закончился подсчет голосов, меня забрала к себе женщина с избирательной комиссии. Помню, рано утром мы сидим перед телевизором, где с экрана объявляют победу Януковича. И обе плачем. И тут по телевизору сообщают, что какие-то люди в знак протеста собираются на Майдане. И я пошла.

Потом был Налоговый (против удушения малого бизнеса), Мовный (против русификации), теперь Евромайдан. Главное, что я поняла: никто не застрахован, что Украине в ее пути становления как демократичному государству не понадобится еще один. Но мы должны создать гарантии, что никакой власти больше не придет в голову расстреливать безоружных людей на улицах.

Во время Евромайдана все были под прицелом. Власть вела террор жестокий и беспощадный, его жертвами могли стать все, даже случайные люди. В моем случае были и бандиты у дома, и «приглашение» в Генеральную прокуратуру. Помню, меня спросили, готова ли  я сесть. Я честно сказала, что многие люди считают себя к чему-то готовыми, пока судьба не проверит их готовность. То есть самой интересно. А про себя подумала, у меня была чудесная жизнь, которая подарила мне встречу с очень замечательными людьми, я делала то, во что верила. Единственное, что не успела, так это родить детей. Вот закончится война, и этим займусь.

— Где Вы были и что делали во время февральских трагических событий? Что можете рассказать о них?

— В офисе Евромайдан SOS. На тот момент мне уже нельзя было возвращаться домой. Помню, как раз накануне волонтеры  пошли на Майдан и опять раздали телефоны наших горячих линий. Но когда это все началось и нам начали звонить, что людей расстреливают, мы ничего не могли сделать. Мы же правовая помощь. Тогда волонтеры поехали в морги, больницы, и места, куда приносили убитых. Мы боялись, что власть уничтожит тела, и спешно составляли списки. Поэтому мы одни из первых знали, что убитых не десять и не двадцать.

И тут мне позвонил мой муж. Он сказал: «Ты же понимаешь, что я на Майдане?» Я сказала, что, конечно, понимаю. Хотя мне хотелось сказать: пожалуйста, беги оттуда. Но как я могла? У большинства из находившихся на Майдане были семьи. Я только спросила, есть ли у него бронежилет. Он засмеялся, и сказал, что они бесполезны. Мы попрощались. Помню, вышла из офиса на пятнадцать  минут, чтоб прийти в себя, а потом вернулась к работе.

Честно, мне и сейчас очень тяжело проходить по улице Институтской, где убивали людей. Многих я теперь знаю по именам, и мне до сих пор почему-то неловко, что мы выжили, а они нет.

— Как пришла идея создать Евромайдан SOS и с какими проблемами пришлось столкнуться? Кто эти люди, которые занимались поисками?

— В субботу 30 ноября прошлого года наша организация должна была проводить семинар для активистов из регионов. Понятное дело, что когда все доехали и узнали, что пару часов ранее милиции жестоко избила студентов на Майдане, было не до семинара.

Люди были подавлены, большинство порывалось пойти на Михайловскую площадь, где собирался митинг. Но мы решили подумать, чем мы, как правозащитники, могли бы быть в такой ситуации полезны. Ведь на тот момент было много пострадавших людей, и не понятно, оказывалась ли им правовая помощь.

Около десяти часов утра мы открыли страницу Евромайдан SOS в «Фейсбуке» и опубликовали два поста. Первый с номерами наших горячих линий. Второй  — с просьбой к  адвокатам, которые готовы оказывать бесплатную правовую помощь, откликнуться. И все заработало.

Во время Евромайдана количество звонков в день (а мы принимали из круглосуточно) могло достичь несколько тысяч. Только в нашем официальном списке были контакты более 400 адвокатов, которые согласились днем и ночью работать pro bono. Но Евромайдан SOS не состоялся бы, если бы нас не поддержали сотни волонтеров и активное фб-сообщество Евромайдан SOS.

Важно отметить, что большинство из этих людей никогда до этого не занимались никакой гражданской активностью. Просто когда настал критический момент, они не остались равнодушными. Евромайдан дал возможность проявить людям свои самые хорошие черты. Поэтому его и называют Революцией Достоинства.

— Каким образом Майдан SOS занимался розыском людей? Скольких удалось найти? Сколько числятся пропавшими без вести?

— За время Евромайдана всего через список пропавших прошло до тысячи человек. Большинство из них очень быстро находились. На поиски других требовались дни, недели, месяцы. Ведь раненых привозили и в подпольные больницы, оборудованные за счет пожертвований, вывозили в другие города, страны, чтоб уберечь их от преследования. Кого-то без сознания, кого-то без телефонов. Родственники звонили нам. Ну не в милицию же им было тогда обращаться.

Кто-то из списка пропавших переходил  в список убитых. Сейчас мы ищем более чем тридцать человек, пропавших во время Евромайдана.

—  Очень много говорят о том, что с Майдана похищали  людей и устраняли их, что  можете сказать об этом? Известно Вам о таких случаях?

— Могу рассказать о случае похищения моего хорошего знакомого Игоря Луценка. До Евромайдана я знала его как одного их лидеров движения «Сохраним старый Киев», они боролись за сохранение зеленых зон и памятников архитектуры в городе. Его выкрали неизвестные люди (так называемые «титушки», что сотрудничали с милицией) прямо из больницы вместе с ученым-сейсмологом Юрием Вербицким. Юрий на Майдане получил ранение в глаз. Не лишне заметить, что милиция тогда любила стрелять прицельно по глазам, у нас более 50-ти таких пострадавших.

Ту ночь я провела на телефоне с братом Юрия. Обоих украденных пытали, потом по-отдельности вывезли в лес. Игорь смог выбраться и выжить. Юрий нет.

— Что стало с этой организацией после того, как Майдан победил?

— Майдан еще не победил. Нам надлежит реформировать страну, не перекладывая это только на плечи политиков, выгнать за государственные границы российские бандформирования, вернуть оккупированный Крым. Поэтому Евромайдан SOS продолжает работать и помогать людям. Правда, в зону военный действий адвокатов не пошлешь, поэтому наши методы изменились. Сейчас мы формируем правозащитные миссии и мобильные группы, ездим и документируем, работаем с заложниками и жертвами пыток.

— Александра, как Вы считаете, правильно ли то, что майдановцы не расходятся. Что они хотят, по Вашему мнению?

— Евромайдан SOS по этому поводу сделал заявление. Мы написали, что если раньше выйти на Майдан было обязанностью  каждого честного человека, то теперь есть много реальной работы, и ее кому-то нужно делать. Импульс Майдана, то есть демократические преобразования, должны дойти до каждого самого маленького села. Я уже не говорю про войну на Востоке.

— Как Вы думаете, что нужно сегодня стране, чтобы не утратить тот импульс, который дал ей Майдан и развиваться дальше?

— Вы знаете, Майдан закончился, а гражданская активность не падает. Просто в условиях войны это не очень видно внешнему наблюдателю. Люди работают в разных инициативах: проводят расследование преступлений на Майдане, помогают раненым, возят обеспечение военным, контролируют парламент, чтоб он проводил необходимые стране реформы.

Уверена, придет время, и весь мир будет изучать наш уникальный опыт самоорганизации, когда обыкновенные люди объединяются и выполняют по сути функции государства. После Евромайдана у нас осталась  «Небесная сотня». Но на героях не выедешь, подпирать плечами общественные институты должны все. И мы это понимаем.

Источник, 22/07/2014

Результаты поиска:

Судьба «узников Кремля»: что делать с украинцами, ставшими заложниками РФ

Декабрь 25, 2016

«Одна из российских адвокатов, когда увидела, в каком состоянии находится ее клиент, пришла к следователю с прямым вопросом: «Что Вы с человеком сделали?», на что он ей говорит: «Что Вы хотите, у нас со времен Ивана Грозного методы следствия не поменялись».

Пытки, которые применяют к украинцам, ставшими узниками или заложниками России, начинаются на этапе расследования, когда из задержанных пытаются выбить показания, отмечает правозащитник, координатор общественной инициативы Евромайдан-SOS и председатель правления Центра гражданских свобод Александра Матвийчук. Все это, по ее словам, сопровождается изоляцией узников от родных, независимых адвокатов, украинского консула. «Все ужасы, о которых рассказывает Геннадий Афанасьев – ток, удушение противогазом, – происходили на этапе следствия», – подчеркивает Матвийчук.

Она добавляет: украинцев, ставших заложниками Кремля, можно поделить на три условные группы. Во-первых, те, кто проходит по сфабрикованным процессам с политическими мотивами в РФ и на территории Крыма. Во-вторых, находящиеся в подвалах на неподконтрольной Украине территории Донбасса. В-третьих, больше 5 миллионов граждан, которые проживают на оккупированной территории. «Речь идет о 2,5 миллионах людей в Крыму и 3 миллионах в «серой зоне» на Донбассе», – объясняет правозащитник.

Подробнее об особенностях освобождения представителей каждой их групп и том, где ситуация с «узниками Кремля» наиболее критичная, в интервью FaceNews рассказала Александра Матвийчук.

На какие группы Вы делите «узников Кремля»? И почему в вопросе их освобождения важно говорить об условных группах?

Почему мы объединяем людей в эти довольно таки условные группы? Понимание, кто эти люди, и в какой группе они находятся, помогает нам определить, что можно и нужно делать в конкретной ситуации.

Когда мы говорим о «заложниках Кремля», то к первой группе принадлежат люди, которые проходят по сфабрикованным уголовным процессам по политическим мотивам в России и в оккупированном Крыму. Понятно, что там нет независимого правосудия. Но там есть здание, где написано «суд», там есть человек в мантии, который называет себя судьей. С правом на справедливый суд это ничего общего не имеет, но есть хотя бы какие-то симулякры. В таких случаях адвокаты отрабатывают все правовые и процессуальные возможности, и делают все, что в их силах на уровне Российской Федерации, а потом продолжают работу с международными структурами, например, Европейским судом по правам человека.

Вторая группа «заложников Кремля» – это люди, находящиеся в подвалах оккупированной части Донецкой и Луганской областей. Даже если незаконные вооруженные формирования предъявляют им обвинения в нарушении статей Уголовного кодекса еще советского режима, понятно, что здесь вообще нечего говорить даже о квазиправовой процедуре.

Вместе с коллегами мы опрашивали 165 людей и записывали свидетельства. Людей держали в подвалах, гаражах, собачьих вольерах, канализационных люках. Каждый второй гражданский сказал, что был поддан пыткам. И нужно понимать, что речь идет не просто про избиения. Это и изнасилование, электрический ток, отрезание пальцев, простреливание частей тела. Мы зафиксировали многие ужасные вещи, которые делали люди с автоматами, поскольку почувствовали полную безнаказанность. Интересно, что 16% гражданских лиц, которых мы опросили, сказали, что были прямыми свидетелями, когда во время так называемых очных ставок или допросов людей забивали насмерть. Все это мы задокументировали и передали в Международный уголовный суд в Гааге.

Третья категория, о которой я бы говорила как о заложниках Кремля, это 5,5 миллионов людей, проживающих на оккупированной территории, независимо от того, как они сами относятся к оккупации. Речь идет о 2,5 миллионах людей в Крыму и 3 миллионах в «серой зоне» на Донбассе. Последние, например, не имеют никакой возможности защитить от произвола человека с автоматом свою собственность, здоровье, свою жизнь и жизнь близких.

Что касается Крыма, то мы видим, что не существует никакой возможности защититься от политических преследований. Это начинает чувствовать на себе даже пророссийски настроенная часть населения, те, кто радовались аннексии. Однако они привыкли, что под украинской юрисдикцией имели право на мирное собрание, а теперь, когда они выходят протестовать против закрытия кадетского корпуса с портретами Путина, их избивают и привлекают к административной ответственности. Россия, которую они видели с телевизора, неожиданно оказалась совсем иной Россией, которая воцарилась на полуострове.

О третьей категории тоже нужно говорить, потому что они требуют нашей защиты. Прямо сейчас у Украины очень ограничены возможности непосредственно повлиять на то, что происходит с конкретным человеком или группой людей, но это не является для нас оправданием ничего не делать. Нашей стране нужно использовать существующие международные механизмы либо, если таковых нет, создавать новые.

Последние годы показали, что Украине сложно противостоять России на международном уровне. Например, у федерации есть право вето в Совете Безопасности ООН. Кроме того, около года назад РФ приняла решение, согласно которому может избирательно выполнять решения Европейского суда по правам человека. Какие международные механизмы могут помочь повлиять на Россию?

Это вопрос о том, что нам нужно иметь стратегию, в которой будут предусмотрены в комплексе правовые, дипломатические, экономические и иные действия. Но такой стратегии у Украины, к сожалению, нет. И это проблема.

Вы правильно заметили: летом прошлого года в России закрепили процедуру, которая должна постараться предать легальный вид нарушению международных обязательств, и теперь они сами решают, какое решение Европейского суда исполнять, а какое – нет. Когда Россия начинает демонстрировать подобное, ситуация переходит из правовой плоскости в дипломатическую. И украинские дипломаты должны говорить: если право не действует, и Россия не понимает резолюции ПАСЕ, предписания Комитета ООН или решения Европейского суда, то давайте говорить с ней языком, который она понимает. Если Россия не исполняет решения Европейского суда, давайте говорить об ужесточении санкций. Это все должно действовать в комплексе.

Пока у нас нет полноценной стратегии в вопросе «узников Кремля», часть задач государства ложится на плечи общественных активистов. Вы являетесь одним из инициаторов кампании LetMyPeopleGo, которая курирует тему освобождения российских заложников. Кто входит в этот список?

В списке LetMyPeopleGo – граждане Украины, которые удерживаются по политическим мотивам в местах несвободы в России и в оккупированном Крыму.

Сколько людей сейчас входит в список?

Это очень болезненный вопрос, потому что иногда очень тяжело определить присутствие политического мотива. Например, правозащитники говорят, что с Крыма были незаконно перемещено 2 200 заключенных. Откуда я знаю, все ли они были законно осуждены или нет? Зная, как работает авторитарная система, предполагаю, что многие незаконно. Но то, включаем ли мы в список человека, зависит еще и от того, есть ли в деле политический мотив.

Летом мы говорили о 28 людях, потом добавилась «группа Панова». Мы встречались с адвокатом, и сейчас ждем материалы дела. Похоже на то, что они будут включены в наш список, но мы хотим посмотреть материалы. Второй пример – журналист Роман Сущенко, к материалам его дела вообще нет никакого доступа, потому что оно проходит по статье «шпионская деятельность» и засекречено. Как быть в этом случае? Все указывает, что очень похожее на дело Юрия Солошенко, Валентина Выговского, но всегда есть риск, потому что проверить невозможно (на момент выхода статьи «группа Панова» и журналист Роман Сущенко были включены в список кампании, – FaceNews).

Когда те, кого удалось освободить из плена, рассказывают, что им пришлось пережить, становится по-настоящему страшно. Например, пытки, о которых говорил Геннадий Афанасьев. Где сейчас наиболее критическая ситуация в аспекте обращения с нашими узниками?

То, что рассказывал Геннадий Афанасьев, и через что прошли достаточно многие люди из списка, началось не во время отбывания наказания, а намного раньше, во время так называемого расследования. Тогда их изолировали от родных, не допускали независимых адвокатов, украинского консула, и пытали, чтобы выбить признания. Все ужасы, о которых рассказывает Геннадий Афанасьев – ток, удушение противогазом, – происходили на этапе следствия. Одна из российских адвокатов, когда увидела, в каком состоянии находится ее клиент, пришла к следователю с прямым вопросом: «Что Вы с человеком сделали?», на что он ей говорит: «Что Вы хотите, у нас со времен Ивана Грозного методы следствия не поменялись».

Поэтому здесь нужно следить, что происходит с человеком на этапе следствия, что происходит с ним во время судебного процесса и что происходит после вынесения приговора. Эти этапы имеют свои особенности. Во время следствия, как я говорила, существует проблема искусственной изоляции, а во время отбывания заключения очень тяжело с получением любой информации, тогда о человеке постепенно забывают. Здесь задача общественности – не забывать, постоянно напоминать о том, что человек сидит. Это повышает шансы на то, что его выпустят.

Касательно того, кто находится в наихудшем состоянии, то из того, что нам известно, мы можем отдельно выделить Станислава Клыха. Пытки не проходят для людей бесследно, и, к сожалению, он потерял психическое здоровье. Это стало очевидным для всех, когда он отказался от независимого адвоката, которая боролась за его освобождение, и сказал, что хочет, чтобы его защищал Стас Михайлов, Пелагея, Шура или Зверев. Ему присудили двадцать лет, при этом медико-психологическая экспертиза, которая проводилась в Чечне, признала его абсолютно психически здоровым. Естественно, он сейчас в очень тяжелом состоянии.

Александра, вряд ли Вас удивило, что апелляция по делу Карпюка и Клыха, которая рассматривалось в Верховном суде России около месяца назад, оставила в силе приговор об осуждении их на 22,5 года и 20 лет.

Никакой надежды на правовое решение нет. Есть надежда, что руководство России вследствие международного давления примет политическое решение их выпустить. И тогда их обменяют, помилуют, экстрадируют либо найдут любой другой правовой механизм, чтобы, сохранив лицо, Россия могла вернуть их домой.

Материал опубликован 05.12.2016 на сайте Facenews: https://www.facenews.ua/articles/2016/310615/

Украинофобия в Крыму. На что делает ставку Кремль

Июнь 24, 2016

Реинтеграция Крыма – это не только возвращение территории. Ключевой элемент стратегии — люди. И Россия это хорошо понимает, поэтому прикладывает усилия, чтобы нам было некого возвращать: воспитывает украинофобию через телевизор, изменяет демографический состав населения, что само по себе является военным преступлением. И ко всему — методично уничтожает независимое гражданское общество, которое должно стать одним из ключевых факторов реинтеграции. Сохранить его хоть в каком-то виде – наша задача.

Уже более двух лет мы ведем мониторинг политических преследований в оккупированном Крыму. Арсенал репрессий достаточно широк: людей арестовывают, в их домах проводят обыски, запрещают проведение мирных собраний, фабрикуют уголовные и административные дела. Оккупационная власть не брезгует похищениями, запугиваниями, избиениями и пытками. Россия последовательно вытесняет активных людей с территории полуострова или заставляет их замолчать.

В ситуации, когда прямо повлиять на ситуацию достаточно трудно, а международное сообщество ограничивается только гневными резолюциями, простых путей сохранения остатков гражданского общества на полуострове просто не существует. В то же время, есть несколько направлений работы.

Во-первых, надо преодолевать информационную изоляцию Крыма. Люди на полуострове должны иметь возможность получать отличную от прокремлевской информацию доступным для них языком. Параллельно должны быть даны инструкции относительно того, как обойти блокировку сайтов, если речь идет о вещании в интернете. Различные вопросы Крыма должны быть в топе политической повестки дня, о них должна писать украинская пресса. Следует развивать связи с религиозными, профессиональными, культурными сообществами на темы, которые составляют предмет их интереса. Людям, которые сохранили украинское гражданство, следует максимально упростить административные процедуры методами онлайн-управления.

Во-вторых, крымская молодежь должна иметь доступ на льготных условиях к образованию на материковой Украине. Учебные заведения разного уровня должны внедрить дистанционные программы, ориентированные на Крым. Нужно увеличить количество специализированных учебных заведений, вроде перемещенного в Киев Таврического университета, которые бы учитывали разницу в школьных программах Украины и России. Их следует рассматривать в качестве коммуникаторов с Крымом, ведь у студентов остаются друзья и семьи на полуострове, а также как базу для формирования крымской элиты. Учиться в этих заведениях должно быть престижно.

В-третьих, Украина должна научиться защищать людей, которые остались один на один с оккупантами. Нужно определиться с рамками работы для российских правозащитников в Крыму, которые могут подключиться к практической защите преследуемых людей на месте. Кейсы людей, преследуемых путинским режимом, должны постоянно звучать на уровне международных организаций. Причастные к этим преследованиям должны расширять список персональных санкций. Органы государственной власти должны осуществлять эффективное расследование и собирать доказательства по этим фактам. Также нужно разработать программу поддержки таких людей на территории материковой Украины.

В общем, отсутствие продуманной политики в отношении оккупированного Крыма может существенно усложнить в реинтеграцию этих территорий в будущем. Украине нужно перевести на язык практических действий слова Олега Сенцова “моя страна меня не бросит” и посылать четкий сигнал людям о том, что она за них борется.

Автор: Александра Матвийчук, правозащитница, координатор общественной инициативы Евромайдан-SOS и председатель правления общественной организации Центр Гражданских Свобод

Источник: Новое время, 23.06.2016

Донбасское бесправие

Апрель 17, 2016

Украинские правозащитники рассказывают о свидетельствах жертв из мест незаконного заключения на территории районов Луганской и Донецкой областей, которые находятся под контролем незаконных вооруженных формирований. Правозащитники опросили 162 человек, вышедших из плена. Среди опрошенных были и военные, и гражданские. Как правило, это местные люди, которые по различным причинам попадают в места несвободы.

Вывод правозащитников: с пытками столкнулся каждый второй опрошенный гражданский и 86% военнослужащих во всех этих 79 местах несвободы. 16% (и больше 33% военнослужащих) сказали, что они были свидетелями того, как на их глазах людей забивали до смерти. Все это указывает на то, что это не какие-то казусы, эксцессы, переборы на местах, а умышленная политика, это действительно система подпольных, неофициальных мест несвободы. Власть в незаконных вооруженных формированиях использует метод террора против гражданского населения для того, чтобы удержать контроль над территорией.

Виталий Портников: У меня в руках исследование – свидетельства жертв из мест незаконного заключения на территории тех районов Луганской и Донецкой областей, которые находятся под контролем «российских сепаратистских войск», как называет их президент Соединенных Штатов Барак Обама. Авторы этого исследования сегодня в нашей студии: это Александра Матвийчук, председатель правления Центра гражданских свобод, и Борис Захаров, руководитель адвокационного центра Украинского Хельсинкского союза по правам человека.

Александра Матвийчук: Мы опросили 162 человек, вышедших из плена. Мы имеем информацию о том, каковы условия содержания и обхождения с людьми, которые находятся в 79 местах несвободы. Когда мы говорим «люди в подвалах», это не метафора, потому что большинство из этих 79 мест не предназначены даже для кратковременного пребывания человека. Это действительно полуподвальные помещения, подвалы в административных зданиях, даже собачьи клетки, вольеры в обиходе незаконных вооруженных формирований, которые удерживают людей.

Среди опрошенных были и военные, и гражданские. Как правило, это местные люди, которые по различным причинам попадают в места несвободы. Наш вывод: с пытками столкнулся каждый второй гражданский, опрошенный нами, и 86% военнослужащих во всех этих 79 местах несвободы. 16% (и больше 33% военнослужащих) сказали, что они были свидетелями того, как на их глазах людей забивали до смерти. Все это указывает на то, что это не какие-то казусы, эксцессы, переборы на местах, а умышленная политика, это действительно система подпольных, неофициальных мест несвободы. Эта, условно говоря, власть в незаконных вооруженных формированиях использует метод террора против гражданского населения для того, чтобы удержать контроль над территорией.

Виталий Портников: Борис, существуют в этой ситуации какие-то правозащитные возможности, может быть, хотя бы с российской стороны?

Борис Захаров: Те врачи, которых пускают к заложникам, являются подконтрольными, они не допускают никакой независимой медицинской экспертизы.

Александра Матвийчук: У нас был блок вопросов по поводу того, оказывалась ли медицинская помощь. Военнопленных брали иногда в тяжелом состоянии, гражданских лиц тоже потом доводили до очень тяжелого состояния, и была необходима медицинская помощь. Функции медбратьев часто выполняли те же самые охранники. Например, опрошенный нами Александр Грищенко открыто рассказывает: он ветеринар, он сам подручными средствами зашивал раны своим сокамерникам.

Виталий Портников: Вы говорите о военнослужащих, но тут очень важно понять, что происходит с гражданскими лицами.

Александра Матвийчук: То, что каждый второй гражданский человек, который попадал в места несвободы, подвергался пыткам, – это не что иное, как преступление против человечности. Мы пытались выяснить, какие категории лиц и по каким причинам попадают под такое обхождение, но главный наш вывод: нет ни одного алгоритма действий, который помог бы не стать жертвой такого обхождения.

Виталий Портников: Я видел в этом исследовании свидетельства о принудительных пресс-конференциях для российских СМИ.

Борис Захаров: Их пытают, чтобы вынудить дать интервью, которое дается сразу буквально сразу после пытки.

Александра Матвийчук: Опрашиваемая мною лично девушка была на четвертом месяце беременности. Ее били железными прутами, хотя она говорила, что беременна. Ей отвечали: «Ты еврейка, да еще проукраинских взглядов, твой ребенок не имеет права на жизнь». Она уехала из Украины, и я очень надеюсь, что с ней и с ее ребенком все хорошо.

А у второй беременной женщины, которую мы опрашивали, в результате побоев там же случился выкидыш. Ей сказали: «Мы дадим тебе билет на свободу, но ты должна признать, что ты снайпер батальона «Торнадо», сказать про это нашим коллегам, российским журналистам». Приехал, если я не ошибаюсь, телеканал «Россия-1». Мы это зафиксировали в отчете, нашли эти интервью. Она свидетельствует: когда к ней подошли так называемые журналисты, ее попросили сесть так, чтобы не было видно, что она в положении.

Виталий Портников: Это, кстати, старая российская история: во время чеченской войны были «литовские снайперы-женщины», которых никто никогда не видел.

Вам не кажется, что вне Украины, в мире (я уже не говорю о России) мало информации о том, что там происходит?

Борис Захаров: Мы пытаемся ее доносить. Этот отчет ООН официально взял для распространения по своим каналам.

Виталий Портников: С несовершеннолетними происходит что-то похожее?

Александра Матвийчук: К сожалению, происходит. У нас осталась за гранью исследования абсолютно отдельная тема – сексуальное насилие. Мужчины нам рассказывали про сексуальное насилие по отношению к женщинам, которые удерживались вместе с ними, а женщины – нет. Отдельные случаи, которые мы зафиксировали, опять же, из рассказов: девушку отдали в качестве подарка на передовую, и это происходило несколько раз, то есть ее туда отдавали и возвращали. Она была несовершеннолетняя, ей на вид дают 14-15 лет.

Виталий Портников: Каков уровень гласности в Донецкой и Луганской областях?

Борис Захаров: Там вообще нет никакой гласности, все это передается исключительно из уст в уста. Там полная атмосфера страха. По сути, там тоталитарный режим в военное время.

Виталий Портников: Но есть люди, которые не боятся туда возвращаться – это тоже факт.

Борис Захаров: Да.

Виталий Портников: Когда затихли обстрелы, когда вся эта ситуация остановилась на точке замерзания, мы увидели, что многие вынужденные переселенцы возвращаются в свои дома.

Борис Захаров: В этом, кстати, есть очень большая вина Украины, которая не может обеспечить условия внутренне перемещенным лицам на территории, подконтрольной ей.

Александра Матвийчук: К сожалению, я столкнулась с тем, что в Киеве не знают о происходящем в Донецке, причем не знают даже журналисты и гражданские активисты. Список взятых в плен, в подвал, пополняется и пополняется за счет людей, которые поехали проведать своих родных, абсолютно не понимая, что там происходит. Видимо, они не читают эти доклады, не слушают наши передачи. Более того, недавно одна журналистка в Киеве говорила мне, что хотела бы поехать и негласно поработать в Донецке журналистом. Она спрашивала меня, как там ситуация с задержаниями… Чего мы хотим от людей на оккупированной территории, если здесь, в Киеве журналисты ничего не знают?

Борис Захаров: До октября 2015 года 121 тысяча внутренне перемещенных лиц вернулись на оккупированные территории. ДНР заявляет, что к ним вернулись полмиллиона. Естественно, этим цифрам верить нельзя.

Виталий Портников: Кто охраняет все эти подвалы?

Александра Матвийчук: В 40% случаях люди утверждают, что те, кто непосредственно руководил избиениями, присутствовал при допросах и организовывал места несвободы, это российские военнослужащие. Мы не беремся судить, были это рядовые кадровые военные или наемники, но они утверждают, что это были российские граждане. Они сами так представлялись, называли свое воинское звание, либо рассказывали, откуда приехали, либо говорили: «Ты, украинская свинья, я приехал тебя защищать, а ты такое делаешь!». По статистике выходит, что остальные – это местные, граждане Украины. Все это указывает на цепочку подконтрольности так называемых Луганской и Донецкой народных республик Российской Федерации.

Виталий Портников: Насколько украинская пенитенциарная система, система задержания лиц, которые по ту сторону войны, более подконтрольна, более государственна? Можем ли мы говорить о том, что в украинских местах лишения свободы не может происходить такого?

Борис Захаров: Пенитенциарная система еще не реформирована. У нас присутствует незаконное насилие в органах внутренних дел и в пенитенциарной системе. Харьковская правозащитная группа проводила исследование совместно с харьковским Институтом социологии. Несмотря на войну, несмотря на увеличение агрессии в обществе, у нас по сравнению с 2011-12 годами в два раза уменьшилось количество пыток и жестокого обращения, незаконного насилия в милиции. Если раньше около миллиона человек в год подвергались незаконному насилию, а пыткам – 120 тысяч, то сейчас около полумиллиона подвергаются незаконному насилию и где-то 62 тысячи – пыткам и жестокому обращению.

Александра Матвийчук: Мы как правозащитная организация требуем от украинской власти соблюдения всех стандартов и реформирования этой сферы, потому что грубые нарушения, жестокое обращение, к сожалению, имеют место. Также есть проблема с нарушениями со стороны украинских формирований в неофициальных местах несвободы. Конечно, нельзя даже сравнивать масштабы, но мы же не измеряем права человека в процентах. Украинское государство тем и отличается от незаконных вооруженных формирований, что оно должно расследовать каждый такой случай и привлекать виновных к ответственности.

Борис Захаров: Государство борется с этой проблемой – может быть, пока еще недостаточно эффективно, но, поскольку есть политическая воля к проведению этих реформ, к расследованию фактов жестокого обращения и пыток, рано или поздно эта проблема будет если не полностью побеждена, то сведена к минимуму.

Что касается захваченных частей Донецкой и Луганской областей, то там эффективный контроль осуществляет Россия, это на самом деле оккупированные Российской Федерацией территории. Мы должны доносить все это на дипломатическом уровне.

Но главное, украинская сторона недостаточно качественно документирует как факты присутствия российских войск, так и факты пыток, жестокого обращения, военных преступлений, преступлений против человечности, преступлений против собственности. Наша организация, подавая жалобы в Европейский суд по правам человека, подает их и против Украины, и против России. Против России – за весь тот беспредел, который там происходит, по конкретным статьям – это право на жизнь, свобода от пыток, жестокого обращения и так далее. Против Украины – за бездеятельность, за то, что Украина недостаточно качественно документирует и расследует эти преступления. Решение суда запросто может быть против обоих государств – к примеру, компенсация пятьдесят тысяч евро от России за то, что это все произошло, и пять тысяч евро от Украины за бездеятельность. Такие прецеденты были в практике Европейского суда.

Александра Матвийчук: Мы опрашиваем людей, мы собираем документы для международного правосудия. Но мы не можем сказать человеку: а теперь спасибо, до свидания, вы нам очень помогли. Естественно, мы кооперируемся с инициативами, которые оказывают психологическую и медицинскую помощь.

Политика государства в этом плане катастрофическая. Если в отношении военнослужащих еще есть какие-то гарантии, то гражданские заложники просто предоставлены сами себе. Это нужно менять хотя бы из соображений гуманности, даже не говоря про какие-то права.

Виталий Портников: Когда я веду программы на такие темы, меня охватывает отчаяние. Очень многие люди, наши российские слушатели легко поверят вам. Но многие никогда не поверят в то, что вы рассказываете о Донбассе, потому что существует откровенная пропаганда: «не может там такого быть, там же защищают русских людей». Жила себе обычная область, ничем не отличавшаяся от Брянской или Харьковской, и вдруг там такой кошмар…

Александра Матвийчук: У меня другое профессиональное отчаяние: мы опрашиваем людей, но при этом понимаем, сколько их еще находится в местах несвободы – ведь это до сих пор продолжается. Месяца два назад взяли известного ученого, религиоведа Игоря Козловского.

Я очень хорошо понимаю, о чем вы говорите. Когда мы документируем, когда отправляем альтернативные отчеты в комитеты ООН, представляем их на Парламентской ассамблее Совета Европы, мы не можем это остановить. Это действительно несколько фрустрирует… Именно поэтому мы начали кампанию на полях мюнхенской конференции: мы требуем отпустить всех заложников, и военнопленных, и гражданских. По официальным данным с украинской стороны их 130 человек. Их должны были отпустить еще год назад согласно шестому пункту минских договоренностей.

Виталий Портников: Там четко говорится об обмене всех на всех. Кстати, российская сторона, по крайней мере, в лице ее специального представителя на минских переговорах Бориса Грызлова, настаивает на этом, что должен быть обмен всех на всех. Где же результат?

Александра Матвийчук: Тот же самый господин Грызлов говорит о том, что вначале украинская сторона должна подарить тотальную амнистию людям, которые совершали эти преступления. У нас как у правозащитных организаций четкая позиция: не может быть амнистии за тяжелые преступления. Конечно, лучше мир, чем война, но не бывает мира без справедливости.

Если мы посмотрим на руководителей этих незаконных формирований, которые все это начинали… Как нам сказали российские коллеги в апреле 2014-го: «О, к вам приехали наши эскадроны смерти!». Ими руководили люди, которые до этого были в Абхазии, в Чечне, в Приднестровье, они совершали там то же самое. Они не были наказаны, были амнистированы и теперь продолжают это на Донбассе.

Так что никакой амнистии за военные преступления быть не может. Если честно, мне очень странно, что я не слышу этого от членов нормандского формата, я не слышу такой риторики от Франции, от Германии. По-моему, это не просто нормы национального законодательства – это основной постулат международного гуманитарного права. Если дать такой четкий посыл со стороны не только Украины, но и Франции, Германии, возможно, на оккупированных территориях кто-то бы сейчас задумался. Они же думают, что рано или поздно все они будут амнистированы.

Борис Захаров: Амнистия, с точки зрения права, в данном случае вообще неприменима. Амнистия происходит, когда уже есть приговор, это смягчение наказания. В данном случае речь идет о снятии обвинений по тяжким и особо тяжким преступлениям.

Виталий Портников: Имеется в виду, что по минским соглашениям мы должны амнистировать людей, которые все это творили, исходя из логики российской стороны.

Борис Захаров: Они хотят, чтобы Украина поменяла иерархию и последовательность шагов. Они говорят: выполняйте все свои условия, и тогда мы скажем России: «Что же вы не выполняете свои?». Но логика последовательности шагов именно в том и заключается, что выборы на Донбассе, амнистия и прочие вещи могут произойти только тогда, когда Украина получит эффективный контроль над этими территориями. А это означает, что мы в тупике, что нам нужен другой формат, кроме минского. И минский нужно продолжать.

Виталий Портников: Но люди, которые находятся в этих подвалах, должны быть освобождены в любом случае, вне зависимости от того, какого рода формулы мы будем с вами сейчас обсуждать.

Александра Матвийчук: Минский формат как раз может это исполнить. Если мы говорим о ценности человеческой жизни, то явно, что это должно было быть сделано в первую очередь, и невозможны никакие условия типа «а вот вы сначала дайте амнистию, а вот вы сначала проведите выборы». Именно поэтому наша кампания апеллирует к Франции, Германии, Украине и России: решите этот вопрос сейчас, нельзя обсуждать все другие политические вопросы, пока люди находятся в таких условиях, они могут просто не дожить до следующего этапа переговоров!

Борис Захаров: Там есть люди, которые нуждаются в медицинской помощи, многие из них уже стали хрониками после полученных травм. Их надо немедленно освобождать!

Виталий Портников: Был парад военнопленных, вы о нем тоже упоминаете в своем исследовании – это очевидная разновидность пытки. В Украине никогда не проводилось никаких парадов военнопленных, несмотря на то, что было захвачено огромное количество лиц, сражающихся на стороне незаконных вооруженных формирований в Донецкой и Луганской областях. Это парад показывали по российскому телевидению. У огромной части аудитории это вызвало, к сожалению, не ужас, а восторг.

Александра Матвийчук: Согласного Римскому статуту, это военное преступление. Мы также описываем, что осталось за кадрами этого парада. Военнопленные не хотели выходить добровольно, и для того, чтобы заставить их выйти на этот парад, у них на глазах очень жестоким образом убили несколько человек (тому есть свидетели).

Виталий Портников: Это фактически то, что делали гитлеровцы для своих парадов такого рода.

Борис Захаров: Да, это абсолютно то же самое. К сожалению, Путин каким-то образом смог победить концепцию Поппера об открытом и закрытом обществе, показал, что в относительно открытом обществе, где есть альтернативные источники информации, можно с помощью новых информационных, коммуникационных технологий так промыть людям мозги, так их зомбировать, что возможно создание на территории России субтоталитарного режима.

Виталий Портников: С другой стороны, то, что могут происходить такие вещи, и при этом о них знают, но не обращают внимания, – это как раз результат той гибридной войны, о которой мы говорим. То есть это как бы война и не война, а военнопленные – вроде и не военнопленные, а какие-то люди, которые с оружием в руках пришли воевать против своих соотечественников, и парад – вроде и не парад.

Александра Матвийчук: Я пыталась исследовать влияние российской пропаганды на эскалацию насилия. И это, конечно, вопрос гибридности этой войны, когда совсем ничего непонятно, норма права не соотносится с нормой жизни. Но дело в том, что очень возрос уровень ненависти, идет дегуманизация страны. То есть с этими людьми так можно поступать, потому что «это не люди – это «укропы», хохлы, фашисты, это хунта, которая всех притесняет и пьет кровь российских младенцев».

Если говорить об ответственности… Мы говорили о так называемых «журналистах» – я считаю, что должны быть персональные санкции и разбирательство, установление степени вины и наказание людей, которые разжигают ненависть и войну с помощью создания параллельной реальности.

Виталий Портников: Между прочим, в санкциях цивилизованного мира упоминаются фамилии нескольких так называемых российских «журналистов» из наиболее рьяных и оголтелых пропагандистов. Я думаю, все понимают, что вина пропагандистов за судьбы этих людей очевидна. Мы часто говорим: пропаганда, ну и что? Кто-то чего-то не понял, кто-то сделал другой вывод. А здесь действительно реальный результат пропаганды – это смерть, пытки, издевательства, надругательства и превращение противоположной стороны в «нелюдей».

Борис Захаров: Тут еще проблема в международном праве. На самом деле эти гибридные войны не помещаются в современную систему безопасности, в современное правовое пространство. На эти вызовы нужны адекватные ответы. В июне 2014 года я предложил принять пакет законов о гибридной войне, потому что украинская власть никак не могла ответить на вопрос: что вообще происходит? Сказать «война» и объявить военное положение – страшно, потому что тогда Россия может начать широкомасштабную военную кампанию. «АТО» – выбрали эту формулу, но она абсолютно не подходит с правовой точки зрения. Из-за этой формулы мы имеем массу негативных последствий и на международном уровне, и по международному праву тоже.

Неплохо было бы в тот момент и даже сейчас, уже опаздывая, все равно принять такой пакет законов сначала на национальном уровне, назвать все своими именами, смоделировать ситуации и описать отступление от конвенций в соответствии с этими смоделированными ситуациями. А после этого – собрать международного конференцию в Киеве и заявить на весь мир о том, что нужно вносить изменения и принимать новые конвенции о гибридной войне, которые учитывают современное положение вещей.

Александра Матвийчук: Мне кажется, проблема даже не в том, что существующие международные конвенции не учитывают всех аспектов гибридной войны, а в том, что никто не хочет реально решать вопрос с этим вызовом. Международное сообщество всеми силами пытается заморозить этот конфликт. Амнистия? Хорошо, пусть будет тотальная амнистия. Выборы? Понятно, что они будут контролироваться Российской Федерацией, но де-факто в Украине мы своим собственным избирателям можем сказать, что все кончено. Подумаешь, будут умирать люди – вся планета вообще очень небезопасна, люди умирают…

Самая большая проблема в том, что мировое сообщество не хочет решать эти проблемы, надеется, что они как-то сами рассосутся. Но проблемы никуда не исчезают, они только нарастают. Я напомню, что Украина – это уже очередная точка на земном шаре, где были созданы такие «серые зоны». Мы живем в очень взаимосвязанном мире. Европа или другие стран не могут оградиться заборами. Мы уже видели, как это было, на примере войны в Сирии. Проблемы все равно нас найдут, если их не решать.

Источник: Радио Свобода, 16.04.2016

Раньше она старалась избегать полицейских. Сегодня она их обучает

Апрель 11, 2016

Александра Матвийчук раньше старалась избегать полицейских. Являясь участником акций в защиту прав человека, она, как и многие другие украинцы, не понаслышке знала о чрезмерном применении силы полицией.

Сегодня активист гражданского общества Александра Матвийчук обучает сотрудников новой патрульной полиции Украины ненасильственным способам взаимодействия с населением.

По словам Александры, до Евромайдана – имевших место в Украине с ноября 2013 по февраль 2014 года протестов с требованием установить более тесные связи с Европой – полиция руководствовалась лишь приказами начальства. Теперь, говорит она, сотрудники призваны служить людям и принимают самостоятельные решения.

“Патрульная работа полиции требует быстроты мышления, – уверена активист. Ее сотрудники не только должны знать национальные законы и международные стандарты, но и оперативно действовать, чтобы контролировать ситуацию. От этого могут даже зависеть человеческие жизни”.

Защита прав человека

Александра Матвийчук продолжает деятельность, направленную на защиту прав человека в Украине. В Киеве она возглавляет неправительственную организациюЦентр гражданских свобод  и вместе с другими правозащитниками настойчиво призывает правительство к проведению реформ, гарантирующих свободу слова, свободу мирных собраний и соблюдение прав гражданских активистов в целом.

Помощь оставшимся в живых

Александра поддерживает общественную инициативу “Евромайдан-SOS”, созданную во время событий Евромайдана для поиска пропавших без вести в результате жестокой расправы правительства Януковича с мирными демонстрантами. Арестованным тогда участникам акций протеста оказывалась юридическая помощь.

Сегодня роль “Евромайдана-SOS” значительно расширилась. В рамках инициативы созданы правозащитные агентства. В зонах конфликта в восточной Украине, на прилегающей к ним территории, а также в оккупированном Россией Крыму работают мобильные группы. “Мы ездим туда и документируем все, что там происходит, работаем с заложниками и жертвами пыток”, – рассказывает Александра.

В мае 2015 года Центр гражданских свобод и “Евромайдан-SOS” выступили организаторами кампании #LetMyPeopleGo (“Освободите моих сограждан”). Цель кампании – помочь украинским гражданам, которых за политические взгляды держат в заключении в России и оккупированном Россией Крыму. В ее ходе привлекается общественное внимание к делам восьми заключенных в Крыму и тринадцати – в России, в том числе к делу украинской летчицы Надежды Савченко.

Александра Матвийчук с Дэниелом Бэером и Жанной Немцовой (U.S. Mission to the OSCE)
Матвийчук (слева) с постоянным представителем США в ОБСЕ Дэниелом Бэером и Жанной Немцовой, дочерью убитого российского оппозиционера Бориса Немцова (U.S. Mission to the OSCE)

Недавно постоянный представитель США в ОБСЕ Дэниел Бэер вручил Александре Матвийчук Премию защитника демократии, которая присуждается этой организацией за вклад в проведение реформ, обеспечение подотчетности и за достижения в борьбе за права человека и верховенство закона. Бэер заявил, что “восхищается такими людьми, как Александра Матвийчук, ее приверженностью единой демократической процветающей европейской Украине”.

Гражданский активист, со своей стороны, считает борьбу за права человека глобальной задачей, не ограниченной лишь Украиной. Она подчеркивает: “Мы живем во взаимосвязанном мире… и не можем строить заборы и закрывать глаза на реальные проблемы с соблюдением прав человека во всем мире”.

Раньше она старалась избегать полицейских. Сегодня она их обучает

Майдан еще не победил

Июль 23, 2014

Александра Матвейчук, председатель правления Центра гражданских свобод, координатор Евромайдан SOS в эксклюзивном интервью «Республике» вспоминает о четвертом в своей жизни Майдане и размышляет, куда нужно двигаться Украине, чтобы стать демократическим государством.

— Александра, расскажите, пожалуйста, чем занимается Центр гражданских свобод?

— Наша организация занимается защитой фундаментальных прав и свобод. В нашем фокусе свобода слова, свобода мирных собрания и объединений, противодействие дискриминации, защита правозащитников. Мы работаем не только в Украине. Ведь права человека, как известно, не имеют государственных границ. Если авторитарные режимы на постсоветском пространстве тесно сотрудничают между собой, чтоб удушить гражданское общество, нам, правозащитным организациям, тоже следует работать над созданием солидарной международной платформы.

— Как обстоят дела с гражданскими свободами в Украине сегодня?

— Украина сейчас столкнулась с новой реальностью — военной оккупацией Крыма и «неоглашенной» войной, которую ведет Россия на Востоке Украины. В таких условиях очень тяжело идти по выбранному народом демократическому пути развития — реформировать милицию, проводить люстрацию судей, искоренять коррупцию и т.д.

Сама ситуация с правами человека разнится в зависимости от региона. Есть Донбасс, где идут военные действия, где поддерживаемые Россией незаконные военные формирования ведут политику террора среди мирного населения, пытают и похищают гражданских. Есть Крым, где де-факто введено российское репрессивное законодательство, где запрещают даже молитвенный молебен крымских татар в годовщину депортации. Остальные регионы готовятся к защите от внешней агрессии, но нужно отметить, что там ситуация с соблюдением правами человека нормализуется.

Собственно говоря, мы живем в очень интересный исторический период. С конца Второй мировой войны не было прецедента, чтоб государство «отжало» у другого часть территории и официально присоединило ее к своей. И тут вопрос не только в том, что должна в такой ситуации делать Украина. Тут вопрос в том, что должны в такой ситуации делать другие страны? Сбитый террористами пассажирский лайнер и смерть 298-ми человек еще раз продемонстрировали, что в этом хрупком мире все взаимосвязано.

—  В Вашей жизни было четыре Майдана, расскажите, как Вам, такой молодой, это удалось? Вы говорили о преследованиях — Вас и близких, в чем это заключалось?

— Во время оранжевой революции я была студенткой юридического факультета. Символом революции был оранжевый цвет. Помню, я одела эту ленточку еще тогда, когда мало кто ее носил. И подумала: теперь я должна вести себя так, чтоб никто даже не усомнился в моей порядочности. Потому что на мне эта вот ленточка, и по мне будут судить о людях, которые поддерживают демократию.

На выборы я пошла наблюдателем. Когда на участке закончился подсчет голосов, меня забрала к себе женщина с избирательной комиссии. Помню, рано утром мы сидим перед телевизором, где с экрана объявляют победу Януковича. И обе плачем. И тут по телевизору сообщают, что какие-то люди в знак протеста собираются на Майдане. И я пошла.

Потом был Налоговый (против удушения малого бизнеса), Мовный (против русификации), теперь Евромайдан. Главное, что я поняла: никто не застрахован, что Украине в ее пути становления как демократичному государству не понадобится еще один. Но мы должны создать гарантии, что никакой власти больше не придет в голову расстреливать безоружных людей на улицах.

Во время Евромайдана все были под прицелом. Власть вела террор жестокий и беспощадный, его жертвами могли стать все, даже случайные люди. В моем случае были и бандиты у дома, и «приглашение» в Генеральную прокуратуру. Помню, меня спросили, готова ли  я сесть. Я честно сказала, что многие люди считают себя к чему-то готовыми, пока судьба не проверит их готовность. То есть самой интересно. А про себя подумала, у меня была чудесная жизнь, которая подарила мне встречу с очень замечательными людьми, я делала то, во что верила. Единственное, что не успела, так это родить детей. Вот закончится война, и этим займусь.

— Где Вы были и что делали во время февральских трагических событий? Что можете рассказать о них?

— В офисе Евромайдан SOS. На тот момент мне уже нельзя было возвращаться домой. Помню, как раз накануне волонтеры  пошли на Майдан и опять раздали телефоны наших горячих линий. Но когда это все началось и нам начали звонить, что людей расстреливают, мы ничего не могли сделать. Мы же правовая помощь. Тогда волонтеры поехали в морги, больницы, и места, куда приносили убитых. Мы боялись, что власть уничтожит тела, и спешно составляли списки. Поэтому мы одни из первых знали, что убитых не десять и не двадцать.

И тут мне позвонил мой муж. Он сказал: «Ты же понимаешь, что я на Майдане?» Я сказала, что, конечно, понимаю. Хотя мне хотелось сказать: пожалуйста, беги оттуда. Но как я могла? У большинства из находившихся на Майдане были семьи. Я только спросила, есть ли у него бронежилет. Он засмеялся, и сказал, что они бесполезны. Мы попрощались. Помню, вышла из офиса на пятнадцать  минут, чтоб прийти в себя, а потом вернулась к работе.

Честно, мне и сейчас очень тяжело проходить по улице Институтской, где убивали людей. Многих я теперь знаю по именам, и мне до сих пор почему-то неловко, что мы выжили, а они нет.

— Как пришла идея создать Евромайдан SOS и с какими проблемами пришлось столкнуться? Кто эти люди, которые занимались поисками?

— В субботу 30 ноября прошлого года наша организация должна была проводить семинар для активистов из регионов. Понятное дело, что когда все доехали и узнали, что пару часов ранее милиции жестоко избила студентов на Майдане, было не до семинара.

Люди были подавлены, большинство порывалось пойти на Михайловскую площадь, где собирался митинг. Но мы решили подумать, чем мы, как правозащитники, могли бы быть в такой ситуации полезны. Ведь на тот момент было много пострадавших людей, и не понятно, оказывалась ли им правовая помощь.

Около десяти часов утра мы открыли страницу Евромайдан SOS в «Фейсбуке» и опубликовали два поста. Первый с номерами наших горячих линий. Второй  — с просьбой к  адвокатам, которые готовы оказывать бесплатную правовую помощь, откликнуться. И все заработало.

Во время Евромайдана количество звонков в день (а мы принимали из круглосуточно) могло достичь несколько тысяч. Только в нашем официальном списке были контакты более 400 адвокатов, которые согласились днем и ночью работать pro bono. Но Евромайдан SOS не состоялся бы, если бы нас не поддержали сотни волонтеров и активное фб-сообщество Евромайдан SOS.

Важно отметить, что большинство из этих людей никогда до этого не занимались никакой гражданской активностью. Просто когда настал критический момент, они не остались равнодушными. Евромайдан дал возможность проявить людям свои самые хорошие черты. Поэтому его и называют Революцией Достоинства.

— Каким образом Майдан SOS занимался розыском людей? Скольких удалось найти? Сколько числятся пропавшими без вести?

— За время Евромайдана всего через список пропавших прошло до тысячи человек. Большинство из них очень быстро находились. На поиски других требовались дни, недели, месяцы. Ведь раненых привозили и в подпольные больницы, оборудованные за счет пожертвований, вывозили в другие города, страны, чтоб уберечь их от преследования. Кого-то без сознания, кого-то без телефонов. Родственники звонили нам. Ну не в милицию же им было тогда обращаться.

Кто-то из списка пропавших переходил  в список убитых. Сейчас мы ищем более чем тридцать человек, пропавших во время Евромайдана.

—  Очень много говорят о том, что с Майдана похищали  людей и устраняли их, что  можете сказать об этом? Известно Вам о таких случаях?

— Могу рассказать о случае похищения моего хорошего знакомого Игоря Луценка. До Евромайдана я знала его как одного их лидеров движения «Сохраним старый Киев», они боролись за сохранение зеленых зон и памятников архитектуры в городе. Его выкрали неизвестные люди (так называемые «титушки», что сотрудничали с милицией) прямо из больницы вместе с ученым-сейсмологом Юрием Вербицким. Юрий на Майдане получил ранение в глаз. Не лишне заметить, что милиция тогда любила стрелять прицельно по глазам, у нас более 50-ти таких пострадавших.

Ту ночь я провела на телефоне с братом Юрия. Обоих украденных пытали, потом по-отдельности вывезли в лес. Игорь смог выбраться и выжить. Юрий нет.

— Что стало с этой организацией после того, как Майдан победил?

— Майдан еще не победил. Нам надлежит реформировать страну, не перекладывая это только на плечи политиков, выгнать за государственные границы российские бандформирования, вернуть оккупированный Крым. Поэтому Евромайдан SOS продолжает работать и помогать людям. Правда, в зону военный действий адвокатов не пошлешь, поэтому наши методы изменились. Сейчас мы формируем правозащитные миссии и мобильные группы, ездим и документируем, работаем с заложниками и жертвами пыток.

— Александра, как Вы считаете, правильно ли то, что майдановцы не расходятся. Что они хотят, по Вашему мнению?

— Евромайдан SOS по этому поводу сделал заявление. Мы написали, что если раньше выйти на Майдан было обязанностью  каждого честного человека, то теперь есть много реальной работы, и ее кому-то нужно делать. Импульс Майдана, то есть демократические преобразования, должны дойти до каждого самого маленького села. Я уже не говорю про войну на Востоке.

— Как Вы думаете, что нужно сегодня стране, чтобы не утратить тот импульс, который дал ей Майдан и развиваться дальше?

— Вы знаете, Майдан закончился, а гражданская активность не падает. Просто в условиях войны это не очень видно внешнему наблюдателю. Люди работают в разных инициативах: проводят расследование преступлений на Майдане, помогают раненым, возят обеспечение военным, контролируют парламент, чтоб он проводил необходимые стране реформы.

Уверена, придет время, и весь мир будет изучать наш уникальный опыт самоорганизации, когда обыкновенные люди объединяются и выполняют по сути функции государства. После Евромайдана у нас осталась  «Небесная сотня». Но на героях не выедешь, подпирать плечами общественные институты должны все. И мы это понимаем.

Источник, 22/07/2014

Результаты поиска:

Судьба «узников Кремля»: что делать с украинцами, ставшими заложниками РФ

Декабрь 25, 2016

«Одна из российских адвокатов, когда увидела, в каком состоянии находится ее клиент, пришла к следователю с прямым вопросом: «Что Вы с человеком сделали?», на что он ей говорит: «Что Вы хотите, у нас со времен Ивана Грозного методы следствия не поменялись».

Пытки, которые применяют к украинцам, ставшими узниками или заложниками России, начинаются на этапе расследования, когда из задержанных пытаются выбить показания, отмечает правозащитник, координатор общественной инициативы Евромайдан-SOS и председатель правления Центра гражданских свобод Александра Матвийчук. Все это, по ее словам, сопровождается изоляцией узников от родных, независимых адвокатов, украинского консула. «Все ужасы, о которых рассказывает Геннадий Афанасьев – ток, удушение противогазом, – происходили на этапе следствия», – подчеркивает Матвийчук.

Она добавляет: украинцев, ставших заложниками Кремля, можно поделить на три условные группы. Во-первых, те, кто проходит по сфабрикованным процессам с политическими мотивами в РФ и на территории Крыма. Во-вторых, находящиеся в подвалах на неподконтрольной Украине территории Донбасса. В-третьих, больше 5 миллионов граждан, которые проживают на оккупированной территории. «Речь идет о 2,5 миллионах людей в Крыму и 3 миллионах в «серой зоне» на Донбассе», – объясняет правозащитник.

Подробнее об особенностях освобождения представителей каждой их групп и том, где ситуация с «узниками Кремля» наиболее критичная, в интервью FaceNews рассказала Александра Матвийчук.

На какие группы Вы делите «узников Кремля»? И почему в вопросе их освобождения важно говорить об условных группах?

Почему мы объединяем людей в эти довольно таки условные группы? Понимание, кто эти люди, и в какой группе они находятся, помогает нам определить, что можно и нужно делать в конкретной ситуации.

Когда мы говорим о «заложниках Кремля», то к первой группе принадлежат люди, которые проходят по сфабрикованным уголовным процессам по политическим мотивам в России и в оккупированном Крыму. Понятно, что там нет независимого правосудия. Но там есть здание, где написано «суд», там есть человек в мантии, который называет себя судьей. С правом на справедливый суд это ничего общего не имеет, но есть хотя бы какие-то симулякры. В таких случаях адвокаты отрабатывают все правовые и процессуальные возможности, и делают все, что в их силах на уровне Российской Федерации, а потом продолжают работу с международными структурами, например, Европейским судом по правам человека.

Вторая группа «заложников Кремля» – это люди, находящиеся в подвалах оккупированной части Донецкой и Луганской областей. Даже если незаконные вооруженные формирования предъявляют им обвинения в нарушении статей Уголовного кодекса еще советского режима, понятно, что здесь вообще нечего говорить даже о квазиправовой процедуре.

Вместе с коллегами мы опрашивали 165 людей и записывали свидетельства. Людей держали в подвалах, гаражах, собачьих вольерах, канализационных люках. Каждый второй гражданский сказал, что был поддан пыткам. И нужно понимать, что речь идет не просто про избиения. Это и изнасилование, электрический ток, отрезание пальцев, простреливание частей тела. Мы зафиксировали многие ужасные вещи, которые делали люди с автоматами, поскольку почувствовали полную безнаказанность. Интересно, что 16% гражданских лиц, которых мы опросили, сказали, что были прямыми свидетелями, когда во время так называемых очных ставок или допросов людей забивали насмерть. Все это мы задокументировали и передали в Международный уголовный суд в Гааге.

Третья категория, о которой я бы говорила как о заложниках Кремля, это 5,5 миллионов людей, проживающих на оккупированной территории, независимо от того, как они сами относятся к оккупации. Речь идет о 2,5 миллионах людей в Крыму и 3 миллионах в «серой зоне» на Донбассе. Последние, например, не имеют никакой возможности защитить от произвола человека с автоматом свою собственность, здоровье, свою жизнь и жизнь близких.

Что касается Крыма, то мы видим, что не существует никакой возможности защититься от политических преследований. Это начинает чувствовать на себе даже пророссийски настроенная часть населения, те, кто радовались аннексии. Однако они привыкли, что под украинской юрисдикцией имели право на мирное собрание, а теперь, когда они выходят протестовать против закрытия кадетского корпуса с портретами Путина, их избивают и привлекают к административной ответственности. Россия, которую они видели с телевизора, неожиданно оказалась совсем иной Россией, которая воцарилась на полуострове.

О третьей категории тоже нужно говорить, потому что они требуют нашей защиты. Прямо сейчас у Украины очень ограничены возможности непосредственно повлиять на то, что происходит с конкретным человеком или группой людей, но это не является для нас оправданием ничего не делать. Нашей стране нужно использовать существующие международные механизмы либо, если таковых нет, создавать новые.

Последние годы показали, что Украине сложно противостоять России на международном уровне. Например, у федерации есть право вето в Совете Безопасности ООН. Кроме того, около года назад РФ приняла решение, согласно которому может избирательно выполнять решения Европейского суда по правам человека. Какие международные механизмы могут помочь повлиять на Россию?

Это вопрос о том, что нам нужно иметь стратегию, в которой будут предусмотрены в комплексе правовые, дипломатические, экономические и иные действия. Но такой стратегии у Украины, к сожалению, нет. И это проблема.

Вы правильно заметили: летом прошлого года в России закрепили процедуру, которая должна постараться предать легальный вид нарушению международных обязательств, и теперь они сами решают, какое решение Европейского суда исполнять, а какое – нет. Когда Россия начинает демонстрировать подобное, ситуация переходит из правовой плоскости в дипломатическую. И украинские дипломаты должны говорить: если право не действует, и Россия не понимает резолюции ПАСЕ, предписания Комитета ООН или решения Европейского суда, то давайте говорить с ней языком, который она понимает. Если Россия не исполняет решения Европейского суда, давайте говорить об ужесточении санкций. Это все должно действовать в комплексе.

Пока у нас нет полноценной стратегии в вопросе «узников Кремля», часть задач государства ложится на плечи общественных активистов. Вы являетесь одним из инициаторов кампании LetMyPeopleGo, которая курирует тему освобождения российских заложников. Кто входит в этот список?

В списке LetMyPeopleGo – граждане Украины, которые удерживаются по политическим мотивам в местах несвободы в России и в оккупированном Крыму.

Сколько людей сейчас входит в список?

Это очень болезненный вопрос, потому что иногда очень тяжело определить присутствие политического мотива. Например, правозащитники говорят, что с Крыма были незаконно перемещено 2 200 заключенных. Откуда я знаю, все ли они были законно осуждены или нет? Зная, как работает авторитарная система, предполагаю, что многие незаконно. Но то, включаем ли мы в список человека, зависит еще и от того, есть ли в деле политический мотив.

Летом мы говорили о 28 людях, потом добавилась «группа Панова». Мы встречались с адвокатом, и сейчас ждем материалы дела. Похоже на то, что они будут включены в наш список, но мы хотим посмотреть материалы. Второй пример – журналист Роман Сущенко, к материалам его дела вообще нет никакого доступа, потому что оно проходит по статье «шпионская деятельность» и засекречено. Как быть в этом случае? Все указывает, что очень похожее на дело Юрия Солошенко, Валентина Выговского, но всегда есть риск, потому что проверить невозможно (на момент выхода статьи «группа Панова» и журналист Роман Сущенко были включены в список кампании, – FaceNews).

Когда те, кого удалось освободить из плена, рассказывают, что им пришлось пережить, становится по-настоящему страшно. Например, пытки, о которых говорил Геннадий Афанасьев. Где сейчас наиболее критическая ситуация в аспекте обращения с нашими узниками?

То, что рассказывал Геннадий Афанасьев, и через что прошли достаточно многие люди из списка, началось не во время отбывания наказания, а намного раньше, во время так называемого расследования. Тогда их изолировали от родных, не допускали независимых адвокатов, украинского консула, и пытали, чтобы выбить признания. Все ужасы, о которых рассказывает Геннадий Афанасьев – ток, удушение противогазом, – происходили на этапе следствия. Одна из российских адвокатов, когда увидела, в каком состоянии находится ее клиент, пришла к следователю с прямым вопросом: «Что Вы с человеком сделали?», на что он ей говорит: «Что Вы хотите, у нас со времен Ивана Грозного методы следствия не поменялись».

Поэтому здесь нужно следить, что происходит с человеком на этапе следствия, что происходит с ним во время судебного процесса и что происходит после вынесения приговора. Эти этапы имеют свои особенности. Во время следствия, как я говорила, существует проблема искусственной изоляции, а во время отбывания заключения очень тяжело с получением любой информации, тогда о человеке постепенно забывают. Здесь задача общественности – не забывать, постоянно напоминать о том, что человек сидит. Это повышает шансы на то, что его выпустят.

Касательно того, кто находится в наихудшем состоянии, то из того, что нам известно, мы можем отдельно выделить Станислава Клыха. Пытки не проходят для людей бесследно, и, к сожалению, он потерял психическое здоровье. Это стало очевидным для всех, когда он отказался от независимого адвоката, которая боролась за его освобождение, и сказал, что хочет, чтобы его защищал Стас Михайлов, Пелагея, Шура или Зверев. Ему присудили двадцать лет, при этом медико-психологическая экспертиза, которая проводилась в Чечне, признала его абсолютно психически здоровым. Естественно, он сейчас в очень тяжелом состоянии.

Александра, вряд ли Вас удивило, что апелляция по делу Карпюка и Клыха, которая рассматривалось в Верховном суде России около месяца назад, оставила в силе приговор об осуждении их на 22,5 года и 20 лет.

Никакой надежды на правовое решение нет. Есть надежда, что руководство России вследствие международного давления примет политическое решение их выпустить. И тогда их обменяют, помилуют, экстрадируют либо найдут любой другой правовой механизм, чтобы, сохранив лицо, Россия могла вернуть их домой.

Материал опубликован 05.12.2016 на сайте Facenews: https://www.facenews.ua/articles/2016/310615/

Украинофобия в Крыму. На что делает ставку Кремль

Июнь 24, 2016

Реинтеграция Крыма – это не только возвращение территории. Ключевой элемент стратегии — люди. И Россия это хорошо понимает, поэтому прикладывает усилия, чтобы нам было некого возвращать: воспитывает украинофобию через телевизор, изменяет демографический состав населения, что само по себе является военным преступлением. И ко всему — методично уничтожает независимое гражданское общество, которое должно стать одним из ключевых факторов реинтеграции. Сохранить его хоть в каком-то виде – наша задача.

Уже более двух лет мы ведем мониторинг политических преследований в оккупированном Крыму. Арсенал репрессий достаточно широк: людей арестовывают, в их домах проводят обыски, запрещают проведение мирных собраний, фабрикуют уголовные и административные дела. Оккупационная власть не брезгует похищениями, запугиваниями, избиениями и пытками. Россия последовательно вытесняет активных людей с территории полуострова или заставляет их замолчать.

В ситуации, когда прямо повлиять на ситуацию достаточно трудно, а международное сообщество ограничивается только гневными резолюциями, простых путей сохранения остатков гражданского общества на полуострове просто не существует. В то же время, есть несколько направлений работы.

Во-первых, надо преодолевать информационную изоляцию Крыма. Люди на полуострове должны иметь возможность получать отличную от прокремлевской информацию доступным для них языком. Параллельно должны быть даны инструкции относительно того, как обойти блокировку сайтов, если речь идет о вещании в интернете. Различные вопросы Крыма должны быть в топе политической повестки дня, о них должна писать украинская пресса. Следует развивать связи с религиозными, профессиональными, культурными сообществами на темы, которые составляют предмет их интереса. Людям, которые сохранили украинское гражданство, следует максимально упростить административные процедуры методами онлайн-управления.

Во-вторых, крымская молодежь должна иметь доступ на льготных условиях к образованию на материковой Украине. Учебные заведения разного уровня должны внедрить дистанционные программы, ориентированные на Крым. Нужно увеличить количество специализированных учебных заведений, вроде перемещенного в Киев Таврического университета, которые бы учитывали разницу в школьных программах Украины и России. Их следует рассматривать в качестве коммуникаторов с Крымом, ведь у студентов остаются друзья и семьи на полуострове, а также как базу для формирования крымской элиты. Учиться в этих заведениях должно быть престижно.

В-третьих, Украина должна научиться защищать людей, которые остались один на один с оккупантами. Нужно определиться с рамками работы для российских правозащитников в Крыму, которые могут подключиться к практической защите преследуемых людей на месте. Кейсы людей, преследуемых путинским режимом, должны постоянно звучать на уровне международных организаций. Причастные к этим преследованиям должны расширять список персональных санкций. Органы государственной власти должны осуществлять эффективное расследование и собирать доказательства по этим фактам. Также нужно разработать программу поддержки таких людей на территории материковой Украины.

В общем, отсутствие продуманной политики в отношении оккупированного Крыма может существенно усложнить в реинтеграцию этих территорий в будущем. Украине нужно перевести на язык практических действий слова Олега Сенцова “моя страна меня не бросит” и посылать четкий сигнал людям о том, что она за них борется.

Автор: Александра Матвийчук, правозащитница, координатор общественной инициативы Евромайдан-SOS и председатель правления общественной организации Центр Гражданских Свобод

Источник: Новое время, 23.06.2016

Донбасское бесправие

Апрель 17, 2016

Украинские правозащитники рассказывают о свидетельствах жертв из мест незаконного заключения на территории районов Луганской и Донецкой областей, которые находятся под контролем незаконных вооруженных формирований. Правозащитники опросили 162 человек, вышедших из плена. Среди опрошенных были и военные, и гражданские. Как правило, это местные люди, которые по различным причинам попадают в места несвободы.

Вывод правозащитников: с пытками столкнулся каждый второй опрошенный гражданский и 86% военнослужащих во всех этих 79 местах несвободы. 16% (и больше 33% военнослужащих) сказали, что они были свидетелями того, как на их глазах людей забивали до смерти. Все это указывает на то, что это не какие-то казусы, эксцессы, переборы на местах, а умышленная политика, это действительно система подпольных, неофициальных мест несвободы. Власть в незаконных вооруженных формированиях использует метод террора против гражданского населения для того, чтобы удержать контроль над территорией.

Виталий Портников: У меня в руках исследование – свидетельства жертв из мест незаконного заключения на территории тех районов Луганской и Донецкой областей, которые находятся под контролем «российских сепаратистских войск», как называет их президент Соединенных Штатов Барак Обама. Авторы этого исследования сегодня в нашей студии: это Александра Матвийчук, председатель правления Центра гражданских свобод, и Борис Захаров, руководитель адвокационного центра Украинского Хельсинкского союза по правам человека.

Александра Матвийчук: Мы опросили 162 человек, вышедших из плена. Мы имеем информацию о том, каковы условия содержания и обхождения с людьми, которые находятся в 79 местах несвободы. Когда мы говорим «люди в подвалах», это не метафора, потому что большинство из этих 79 мест не предназначены даже для кратковременного пребывания человека. Это действительно полуподвальные помещения, подвалы в административных зданиях, даже собачьи клетки, вольеры в обиходе незаконных вооруженных формирований, которые удерживают людей.

Среди опрошенных были и военные, и гражданские. Как правило, это местные люди, которые по различным причинам попадают в места несвободы. Наш вывод: с пытками столкнулся каждый второй гражданский, опрошенный нами, и 86% военнослужащих во всех этих 79 местах несвободы. 16% (и больше 33% военнослужащих) сказали, что они были свидетелями того, как на их глазах людей забивали до смерти. Все это указывает на то, что это не какие-то казусы, эксцессы, переборы на местах, а умышленная политика, это действительно система подпольных, неофициальных мест несвободы. Эта, условно говоря, власть в незаконных вооруженных формированиях использует метод террора против гражданского населения для того, чтобы удержать контроль над территорией.

Виталий Портников: Борис, существуют в этой ситуации какие-то правозащитные возможности, может быть, хотя бы с российской стороны?

Борис Захаров: Те врачи, которых пускают к заложникам, являются подконтрольными, они не допускают никакой независимой медицинской экспертизы.

Александра Матвийчук: У нас был блок вопросов по поводу того, оказывалась ли медицинская помощь. Военнопленных брали иногда в тяжелом состоянии, гражданских лиц тоже потом доводили до очень тяжелого состояния, и была необходима медицинская помощь. Функции медбратьев часто выполняли те же самые охранники. Например, опрошенный нами Александр Грищенко открыто рассказывает: он ветеринар, он сам подручными средствами зашивал раны своим сокамерникам.

Виталий Портников: Вы говорите о военнослужащих, но тут очень важно понять, что происходит с гражданскими лицами.

Александра Матвийчук: То, что каждый второй гражданский человек, который попадал в места несвободы, подвергался пыткам, – это не что иное, как преступление против человечности. Мы пытались выяснить, какие категории лиц и по каким причинам попадают под такое обхождение, но главный наш вывод: нет ни одного алгоритма действий, который помог бы не стать жертвой такого обхождения.

Виталий Портников: Я видел в этом исследовании свидетельства о принудительных пресс-конференциях для российских СМИ.

Борис Захаров: Их пытают, чтобы вынудить дать интервью, которое дается сразу буквально сразу после пытки.

Александра Матвийчук: Опрашиваемая мною лично девушка была на четвертом месяце беременности. Ее били железными прутами, хотя она говорила, что беременна. Ей отвечали: «Ты еврейка, да еще проукраинских взглядов, твой ребенок не имеет права на жизнь». Она уехала из Украины, и я очень надеюсь, что с ней и с ее ребенком все хорошо.

А у второй беременной женщины, которую мы опрашивали, в результате побоев там же случился выкидыш. Ей сказали: «Мы дадим тебе билет на свободу, но ты должна признать, что ты снайпер батальона «Торнадо», сказать про это нашим коллегам, российским журналистам». Приехал, если я не ошибаюсь, телеканал «Россия-1». Мы это зафиксировали в отчете, нашли эти интервью. Она свидетельствует: когда к ней подошли так называемые журналисты, ее попросили сесть так, чтобы не было видно, что она в положении.

Виталий Портников: Это, кстати, старая российская история: во время чеченской войны были «литовские снайперы-женщины», которых никто никогда не видел.

Вам не кажется, что вне Украины, в мире (я уже не говорю о России) мало информации о том, что там происходит?

Борис Захаров: Мы пытаемся ее доносить. Этот отчет ООН официально взял для распространения по своим каналам.

Виталий Портников: С несовершеннолетними происходит что-то похожее?

Александра Матвийчук: К сожалению, происходит. У нас осталась за гранью исследования абсолютно отдельная тема – сексуальное насилие. Мужчины нам рассказывали про сексуальное насилие по отношению к женщинам, которые удерживались вместе с ними, а женщины – нет. Отдельные случаи, которые мы зафиксировали, опять же, из рассказов: девушку отдали в качестве подарка на передовую, и это происходило несколько раз, то есть ее туда отдавали и возвращали. Она была несовершеннолетняя, ей на вид дают 14-15 лет.

Виталий Портников: Каков уровень гласности в Донецкой и Луганской областях?

Борис Захаров: Там вообще нет никакой гласности, все это передается исключительно из уст в уста. Там полная атмосфера страха. По сути, там тоталитарный режим в военное время.

Виталий Портников: Но есть люди, которые не боятся туда возвращаться – это тоже факт.

Борис Захаров: Да.

Виталий Портников: Когда затихли обстрелы, когда вся эта ситуация остановилась на точке замерзания, мы увидели, что многие вынужденные переселенцы возвращаются в свои дома.

Борис Захаров: В этом, кстати, есть очень большая вина Украины, которая не может обеспечить условия внутренне перемещенным лицам на территории, подконтрольной ей.

Александра Матвийчук: К сожалению, я столкнулась с тем, что в Киеве не знают о происходящем в Донецке, причем не знают даже журналисты и гражданские активисты. Список взятых в плен, в подвал, пополняется и пополняется за счет людей, которые поехали проведать своих родных, абсолютно не понимая, что там происходит. Видимо, они не читают эти доклады, не слушают наши передачи. Более того, недавно одна журналистка в Киеве говорила мне, что хотела бы поехать и негласно поработать в Донецке журналистом. Она спрашивала меня, как там ситуация с задержаниями… Чего мы хотим от людей на оккупированной территории, если здесь, в Киеве журналисты ничего не знают?

Борис Захаров: До октября 2015 года 121 тысяча внутренне перемещенных лиц вернулись на оккупированные территории. ДНР заявляет, что к ним вернулись полмиллиона. Естественно, этим цифрам верить нельзя.

Виталий Портников: Кто охраняет все эти подвалы?

Александра Матвийчук: В 40% случаях люди утверждают, что те, кто непосредственно руководил избиениями, присутствовал при допросах и организовывал места несвободы, это российские военнослужащие. Мы не беремся судить, были это рядовые кадровые военные или наемники, но они утверждают, что это были российские граждане. Они сами так представлялись, называли свое воинское звание, либо рассказывали, откуда приехали, либо говорили: «Ты, украинская свинья, я приехал тебя защищать, а ты такое делаешь!». По статистике выходит, что остальные – это местные, граждане Украины. Все это указывает на цепочку подконтрольности так называемых Луганской и Донецкой народных республик Российской Федерации.

Виталий Портников: Насколько украинская пенитенциарная система, система задержания лиц, которые по ту сторону войны, более подконтрольна, более государственна? Можем ли мы говорить о том, что в украинских местах лишения свободы не может происходить такого?

Борис Захаров: Пенитенциарная система еще не реформирована. У нас присутствует незаконное насилие в органах внутренних дел и в пенитенциарной системе. Харьковская правозащитная группа проводила исследование совместно с харьковским Институтом социологии. Несмотря на войну, несмотря на увеличение агрессии в обществе, у нас по сравнению с 2011-12 годами в два раза уменьшилось количество пыток и жестокого обращения, незаконного насилия в милиции. Если раньше около миллиона человек в год подвергались незаконному насилию, а пыткам – 120 тысяч, то сейчас около полумиллиона подвергаются незаконному насилию и где-то 62 тысячи – пыткам и жестокому обращению.

Александра Матвийчук: Мы как правозащитная организация требуем от украинской власти соблюдения всех стандартов и реформирования этой сферы, потому что грубые нарушения, жестокое обращение, к сожалению, имеют место. Также есть проблема с нарушениями со стороны украинских формирований в неофициальных местах несвободы. Конечно, нельзя даже сравнивать масштабы, но мы же не измеряем права человека в процентах. Украинское государство тем и отличается от незаконных вооруженных формирований, что оно должно расследовать каждый такой случай и привлекать виновных к ответственности.

Борис Захаров: Государство борется с этой проблемой – может быть, пока еще недостаточно эффективно, но, поскольку есть политическая воля к проведению этих реформ, к расследованию фактов жестокого обращения и пыток, рано или поздно эта проблема будет если не полностью побеждена, то сведена к минимуму.

Что касается захваченных частей Донецкой и Луганской областей, то там эффективный контроль осуществляет Россия, это на самом деле оккупированные Российской Федерацией территории. Мы должны доносить все это на дипломатическом уровне.

Но главное, украинская сторона недостаточно качественно документирует как факты присутствия российских войск, так и факты пыток, жестокого обращения, военных преступлений, преступлений против человечности, преступлений против собственности. Наша организация, подавая жалобы в Европейский суд по правам человека, подает их и против Украины, и против России. Против России – за весь тот беспредел, который там происходит, по конкретным статьям – это право на жизнь, свобода от пыток, жестокого обращения и так далее. Против Украины – за бездеятельность, за то, что Украина недостаточно качественно документирует и расследует эти преступления. Решение суда запросто может быть против обоих государств – к примеру, компенсация пятьдесят тысяч евро от России за то, что это все произошло, и пять тысяч евро от Украины за бездеятельность. Такие прецеденты были в практике Европейского суда.

Александра Матвийчук: Мы опрашиваем людей, мы собираем документы для международного правосудия. Но мы не можем сказать человеку: а теперь спасибо, до свидания, вы нам очень помогли. Естественно, мы кооперируемся с инициативами, которые оказывают психологическую и медицинскую помощь.

Политика государства в этом плане катастрофическая. Если в отношении военнослужащих еще есть какие-то гарантии, то гражданские заложники просто предоставлены сами себе. Это нужно менять хотя бы из соображений гуманности, даже не говоря про какие-то права.

Виталий Портников: Когда я веду программы на такие темы, меня охватывает отчаяние. Очень многие люди, наши российские слушатели легко поверят вам. Но многие никогда не поверят в то, что вы рассказываете о Донбассе, потому что существует откровенная пропаганда: «не может там такого быть, там же защищают русских людей». Жила себе обычная область, ничем не отличавшаяся от Брянской или Харьковской, и вдруг там такой кошмар…

Александра Матвийчук: У меня другое профессиональное отчаяние: мы опрашиваем людей, но при этом понимаем, сколько их еще находится в местах несвободы – ведь это до сих пор продолжается. Месяца два назад взяли известного ученого, религиоведа Игоря Козловского.

Я очень хорошо понимаю, о чем вы говорите. Когда мы документируем, когда отправляем альтернативные отчеты в комитеты ООН, представляем их на Парламентской ассамблее Совета Европы, мы не можем это остановить. Это действительно несколько фрустрирует… Именно поэтому мы начали кампанию на полях мюнхенской конференции: мы требуем отпустить всех заложников, и военнопленных, и гражданских. По официальным данным с украинской стороны их 130 человек. Их должны были отпустить еще год назад согласно шестому пункту минских договоренностей.

Виталий Портников: Там четко говорится об обмене всех на всех. Кстати, российская сторона, по крайней мере, в лице ее специального представителя на минских переговорах Бориса Грызлова, настаивает на этом, что должен быть обмен всех на всех. Где же результат?

Александра Матвийчук: Тот же самый господин Грызлов говорит о том, что вначале украинская сторона должна подарить тотальную амнистию людям, которые совершали эти преступления. У нас как у правозащитных организаций четкая позиция: не может быть амнистии за тяжелые преступления. Конечно, лучше мир, чем война, но не бывает мира без справедливости.

Если мы посмотрим на руководителей этих незаконных формирований, которые все это начинали… Как нам сказали российские коллеги в апреле 2014-го: «О, к вам приехали наши эскадроны смерти!». Ими руководили люди, которые до этого были в Абхазии, в Чечне, в Приднестровье, они совершали там то же самое. Они не были наказаны, были амнистированы и теперь продолжают это на Донбассе.

Так что никакой амнистии за военные преступления быть не может. Если честно, мне очень странно, что я не слышу этого от членов нормандского формата, я не слышу такой риторики от Франции, от Германии. По-моему, это не просто нормы национального законодательства – это основной постулат международного гуманитарного права. Если дать такой четкий посыл со стороны не только Украины, но и Франции, Германии, возможно, на оккупированных территориях кто-то бы сейчас задумался. Они же думают, что рано или поздно все они будут амнистированы.

Борис Захаров: Амнистия, с точки зрения права, в данном случае вообще неприменима. Амнистия происходит, когда уже есть приговор, это смягчение наказания. В данном случае речь идет о снятии обвинений по тяжким и особо тяжким преступлениям.

Виталий Портников: Имеется в виду, что по минским соглашениям мы должны амнистировать людей, которые все это творили, исходя из логики российской стороны.

Борис Захаров: Они хотят, чтобы Украина поменяла иерархию и последовательность шагов. Они говорят: выполняйте все свои условия, и тогда мы скажем России: «Что же вы не выполняете свои?». Но логика последовательности шагов именно в том и заключается, что выборы на Донбассе, амнистия и прочие вещи могут произойти только тогда, когда Украина получит эффективный контроль над этими территориями. А это означает, что мы в тупике, что нам нужен другой формат, кроме минского. И минский нужно продолжать.

Виталий Портников: Но люди, которые находятся в этих подвалах, должны быть освобождены в любом случае, вне зависимости от того, какого рода формулы мы будем с вами сейчас обсуждать.

Александра Матвийчук: Минский формат как раз может это исполнить. Если мы говорим о ценности человеческой жизни, то явно, что это должно было быть сделано в первую очередь, и невозможны никакие условия типа «а вот вы сначала дайте амнистию, а вот вы сначала проведите выборы». Именно поэтому наша кампания апеллирует к Франции, Германии, Украине и России: решите этот вопрос сейчас, нельзя обсуждать все другие политические вопросы, пока люди находятся в таких условиях, они могут просто не дожить до следующего этапа переговоров!

Борис Захаров: Там есть люди, которые нуждаются в медицинской помощи, многие из них уже стали хрониками после полученных травм. Их надо немедленно освобождать!

Виталий Портников: Был парад военнопленных, вы о нем тоже упоминаете в своем исследовании – это очевидная разновидность пытки. В Украине никогда не проводилось никаких парадов военнопленных, несмотря на то, что было захвачено огромное количество лиц, сражающихся на стороне незаконных вооруженных формирований в Донецкой и Луганской областях. Это парад показывали по российскому телевидению. У огромной части аудитории это вызвало, к сожалению, не ужас, а восторг.

Александра Матвийчук: Согласного Римскому статуту, это военное преступление. Мы также описываем, что осталось за кадрами этого парада. Военнопленные не хотели выходить добровольно, и для того, чтобы заставить их выйти на этот парад, у них на глазах очень жестоким образом убили несколько человек (тому есть свидетели).

Виталий Портников: Это фактически то, что делали гитлеровцы для своих парадов такого рода.

Борис Захаров: Да, это абсолютно то же самое. К сожалению, Путин каким-то образом смог победить концепцию Поппера об открытом и закрытом обществе, показал, что в относительно открытом обществе, где есть альтернативные источники информации, можно с помощью новых информационных, коммуникационных технологий так промыть людям мозги, так их зомбировать, что возможно создание на территории России субтоталитарного режима.

Виталий Портников: С другой стороны, то, что могут происходить такие вещи, и при этом о них знают, но не обращают внимания, – это как раз результат той гибридной войны, о которой мы говорим. То есть это как бы война и не война, а военнопленные – вроде и не военнопленные, а какие-то люди, которые с оружием в руках пришли воевать против своих соотечественников, и парад – вроде и не парад.

Александра Матвийчук: Я пыталась исследовать влияние российской пропаганды на эскалацию насилия. И это, конечно, вопрос гибридности этой войны, когда совсем ничего непонятно, норма права не соотносится с нормой жизни. Но дело в том, что очень возрос уровень ненависти, идет дегуманизация страны. То есть с этими людьми так можно поступать, потому что «это не люди – это «укропы», хохлы, фашисты, это хунта, которая всех притесняет и пьет кровь российских младенцев».

Если говорить об ответственности… Мы говорили о так называемых «журналистах» – я считаю, что должны быть персональные санкции и разбирательство, установление степени вины и наказание людей, которые разжигают ненависть и войну с помощью создания параллельной реальности.

Виталий Портников: Между прочим, в санкциях цивилизованного мира упоминаются фамилии нескольких так называемых российских «журналистов» из наиболее рьяных и оголтелых пропагандистов. Я думаю, все понимают, что вина пропагандистов за судьбы этих людей очевидна. Мы часто говорим: пропаганда, ну и что? Кто-то чего-то не понял, кто-то сделал другой вывод. А здесь действительно реальный результат пропаганды – это смерть, пытки, издевательства, надругательства и превращение противоположной стороны в «нелюдей».

Борис Захаров: Тут еще проблема в международном праве. На самом деле эти гибридные войны не помещаются в современную систему безопасности, в современное правовое пространство. На эти вызовы нужны адекватные ответы. В июне 2014 года я предложил принять пакет законов о гибридной войне, потому что украинская власть никак не могла ответить на вопрос: что вообще происходит? Сказать «война» и объявить военное положение – страшно, потому что тогда Россия может начать широкомасштабную военную кампанию. «АТО» – выбрали эту формулу, но она абсолютно не подходит с правовой точки зрения. Из-за этой формулы мы имеем массу негативных последствий и на международном уровне, и по международному праву тоже.

Неплохо было бы в тот момент и даже сейчас, уже опаздывая, все равно принять такой пакет законов сначала на национальном уровне, назвать все своими именами, смоделировать ситуации и описать отступление от конвенций в соответствии с этими смоделированными ситуациями. А после этого – собрать международного конференцию в Киеве и заявить на весь мир о том, что нужно вносить изменения и принимать новые конвенции о гибридной войне, которые учитывают современное положение вещей.

Александра Матвийчук: Мне кажется, проблема даже не в том, что существующие международные конвенции не учитывают всех аспектов гибридной войны, а в том, что никто не хочет реально решать вопрос с этим вызовом. Международное сообщество всеми силами пытается заморозить этот конфликт. Амнистия? Хорошо, пусть будет тотальная амнистия. Выборы? Понятно, что они будут контролироваться Российской Федерацией, но де-факто в Украине мы своим собственным избирателям можем сказать, что все кончено. Подумаешь, будут умирать люди – вся планета вообще очень небезопасна, люди умирают…

Самая большая проблема в том, что мировое сообщество не хочет решать эти проблемы, надеется, что они как-то сами рассосутся. Но проблемы никуда не исчезают, они только нарастают. Я напомню, что Украина – это уже очередная точка на земном шаре, где были созданы такие «серые зоны». Мы живем в очень взаимосвязанном мире. Европа или другие стран не могут оградиться заборами. Мы уже видели, как это было, на примере войны в Сирии. Проблемы все равно нас найдут, если их не решать.

Источник: Радио Свобода, 16.04.2016

Раньше она старалась избегать полицейских. Сегодня она их обучает

Апрель 11, 2016

Александра Матвийчук раньше старалась избегать полицейских. Являясь участником акций в защиту прав человека, она, как и многие другие украинцы, не понаслышке знала о чрезмерном применении силы полицией.

Сегодня активист гражданского общества Александра Матвийчук обучает сотрудников новой патрульной полиции Украины ненасильственным способам взаимодействия с населением.

По словам Александры, до Евромайдана – имевших место в Украине с ноября 2013 по февраль 2014 года протестов с требованием установить более тесные связи с Европой – полиция руководствовалась лишь приказами начальства. Теперь, говорит она, сотрудники призваны служить людям и принимают самостоятельные решения.

“Патрульная работа полиции требует быстроты мышления, – уверена активист. Ее сотрудники не только должны знать национальные законы и международные стандарты, но и оперативно действовать, чтобы контролировать ситуацию. От этого могут даже зависеть человеческие жизни”.

Защита прав человека

Александра Матвийчук продолжает деятельность, направленную на защиту прав человека в Украине. В Киеве она возглавляет неправительственную организациюЦентр гражданских свобод  и вместе с другими правозащитниками настойчиво призывает правительство к проведению реформ, гарантирующих свободу слова, свободу мирных собраний и соблюдение прав гражданских активистов в целом.

Помощь оставшимся в живых

Александра поддерживает общественную инициативу “Евромайдан-SOS”, созданную во время событий Евромайдана для поиска пропавших без вести в результате жестокой расправы правительства Януковича с мирными демонстрантами. Арестованным тогда участникам акций протеста оказывалась юридическая помощь.

Сегодня роль “Евромайдана-SOS” значительно расширилась. В рамках инициативы созданы правозащитные агентства. В зонах конфликта в восточной Украине, на прилегающей к ним территории, а также в оккупированном Россией Крыму работают мобильные группы. “Мы ездим туда и документируем все, что там происходит, работаем с заложниками и жертвами пыток”, – рассказывает Александра.

В мае 2015 года Центр гражданских свобод и “Евромайдан-SOS” выступили организаторами кампании #LetMyPeopleGo (“Освободите моих сограждан”). Цель кампании – помочь украинским гражданам, которых за политические взгляды держат в заключении в России и оккупированном Россией Крыму. В ее ходе привлекается общественное внимание к делам восьми заключенных в Крыму и тринадцати – в России, в том числе к делу украинской летчицы Надежды Савченко.

Александра Матвийчук с Дэниелом Бэером и Жанной Немцовой (U.S. Mission to the OSCE)
Матвийчук (слева) с постоянным представителем США в ОБСЕ Дэниелом Бэером и Жанной Немцовой, дочерью убитого российского оппозиционера Бориса Немцова (U.S. Mission to the OSCE)

Недавно постоянный представитель США в ОБСЕ Дэниел Бэер вручил Александре Матвийчук Премию защитника демократии, которая присуждается этой организацией за вклад в проведение реформ, обеспечение подотчетности и за достижения в борьбе за права человека и верховенство закона. Бэер заявил, что “восхищается такими людьми, как Александра Матвийчук, ее приверженностью единой демократической процветающей европейской Украине”.

Гражданский активист, со своей стороны, считает борьбу за права человека глобальной задачей, не ограниченной лишь Украиной. Она подчеркивает: “Мы живем во взаимосвязанном мире… и не можем строить заборы и закрывать глаза на реальные проблемы с соблюдением прав человека во всем мире”.

Раньше она старалась избегать полицейских. Сегодня она их обучает

Майдан еще не победил

Июль 23, 2014

Александра Матвейчук, председатель правления Центра гражданских свобод, координатор Евромайдан SOS в эксклюзивном интервью «Республике» вспоминает о четвертом в своей жизни Майдане и размышляет, куда нужно двигаться Украине, чтобы стать демократическим государством.

— Александра, расскажите, пожалуйста, чем занимается Центр гражданских свобод?

— Наша организация занимается защитой фундаментальных прав и свобод. В нашем фокусе свобода слова, свобода мирных собрания и объединений, противодействие дискриминации, защита правозащитников. Мы работаем не только в Украине. Ведь права человека, как известно, не имеют государственных границ. Если авторитарные режимы на постсоветском пространстве тесно сотрудничают между собой, чтоб удушить гражданское общество, нам, правозащитным организациям, тоже следует работать над созданием солидарной международной платформы.

— Как обстоят дела с гражданскими свободами в Украине сегодня?

— Украина сейчас столкнулась с новой реальностью — военной оккупацией Крыма и «неоглашенной» войной, которую ведет Россия на Востоке Украины. В таких условиях очень тяжело идти по выбранному народом демократическому пути развития — реформировать милицию, проводить люстрацию судей, искоренять коррупцию и т.д.

Сама ситуация с правами человека разнится в зависимости от региона. Есть Донбасс, где идут военные действия, где поддерживаемые Россией незаконные военные формирования ведут политику террора среди мирного населения, пытают и похищают гражданских. Есть Крым, где де-факто введено российское репрессивное законодательство, где запрещают даже молитвенный молебен крымских татар в годовщину депортации. Остальные регионы готовятся к защите от внешней агрессии, но нужно отметить, что там ситуация с соблюдением правами человека нормализуется.

Собственно говоря, мы живем в очень интересный исторический период. С конца Второй мировой войны не было прецедента, чтоб государство «отжало» у другого часть территории и официально присоединило ее к своей. И тут вопрос не только в том, что должна в такой ситуации делать Украина. Тут вопрос в том, что должны в такой ситуации делать другие страны? Сбитый террористами пассажирский лайнер и смерть 298-ми человек еще раз продемонстрировали, что в этом хрупком мире все взаимосвязано.

—  В Вашей жизни было четыре Майдана, расскажите, как Вам, такой молодой, это удалось? Вы говорили о преследованиях — Вас и близких, в чем это заключалось?

— Во время оранжевой революции я была студенткой юридического факультета. Символом революции был оранжевый цвет. Помню, я одела эту ленточку еще тогда, когда мало кто ее носил. И подумала: теперь я должна вести себя так, чтоб никто даже не усомнился в моей порядочности. Потому что на мне эта вот ленточка, и по мне будут судить о людях, которые поддерживают демократию.

На выборы я пошла наблюдателем. Когда на участке закончился подсчет голосов, меня забрала к себе женщина с избирательной комиссии. Помню, рано утром мы сидим перед телевизором, где с экрана объявляют победу Януковича. И обе плачем. И тут по телевизору сообщают, что какие-то люди в знак протеста собираются на Майдане. И я пошла.

Потом был Налоговый (против удушения малого бизнеса), Мовный (против русификации), теперь Евромайдан. Главное, что я поняла: никто не застрахован, что Украине в ее пути становления как демократичному государству не понадобится еще один. Но мы должны создать гарантии, что никакой власти больше не придет в голову расстреливать безоружных людей на улицах.

Во время Евромайдана все были под прицелом. Власть вела террор жестокий и беспощадный, его жертвами могли стать все, даже случайные люди. В моем случае были и бандиты у дома, и «приглашение» в Генеральную прокуратуру. Помню, меня спросили, готова ли  я сесть. Я честно сказала, что многие люди считают себя к чему-то готовыми, пока судьба не проверит их готовность. То есть самой интересно. А про себя подумала, у меня была чудесная жизнь, которая подарила мне встречу с очень замечательными людьми, я делала то, во что верила. Единственное, что не успела, так это родить детей. Вот закончится война, и этим займусь.

— Где Вы были и что делали во время февральских трагических событий? Что можете рассказать о них?

— В офисе Евромайдан SOS. На тот момент мне уже нельзя было возвращаться домой. Помню, как раз накануне волонтеры  пошли на Майдан и опять раздали телефоны наших горячих линий. Но когда это все началось и нам начали звонить, что людей расстреливают, мы ничего не могли сделать. Мы же правовая помощь. Тогда волонтеры поехали в морги, больницы, и места, куда приносили убитых. Мы боялись, что власть уничтожит тела, и спешно составляли списки. Поэтому мы одни из первых знали, что убитых не десять и не двадцать.

И тут мне позвонил мой муж. Он сказал: «Ты же понимаешь, что я на Майдане?» Я сказала, что, конечно, понимаю. Хотя мне хотелось сказать: пожалуйста, беги оттуда. Но как я могла? У большинства из находившихся на Майдане были семьи. Я только спросила, есть ли у него бронежилет. Он засмеялся, и сказал, что они бесполезны. Мы попрощались. Помню, вышла из офиса на пятнадцать  минут, чтоб прийти в себя, а потом вернулась к работе.

Честно, мне и сейчас очень тяжело проходить по улице Институтской, где убивали людей. Многих я теперь знаю по именам, и мне до сих пор почему-то неловко, что мы выжили, а они нет.

— Как пришла идея создать Евромайдан SOS и с какими проблемами пришлось столкнуться? Кто эти люди, которые занимались поисками?

— В субботу 30 ноября прошлого года наша организация должна была проводить семинар для активистов из регионов. Понятное дело, что когда все доехали и узнали, что пару часов ранее милиции жестоко избила студентов на Майдане, было не до семинара.

Люди были подавлены, большинство порывалось пойти на Михайловскую площадь, где собирался митинг. Но мы решили подумать, чем мы, как правозащитники, могли бы быть в такой ситуации полезны. Ведь на тот момент было много пострадавших людей, и не понятно, оказывалась ли им правовая помощь.

Около десяти часов утра мы открыли страницу Евромайдан SOS в «Фейсбуке» и опубликовали два поста. Первый с номерами наших горячих линий. Второй  — с просьбой к  адвокатам, которые готовы оказывать бесплатную правовую помощь, откликнуться. И все заработало.

Во время Евромайдана количество звонков в день (а мы принимали из круглосуточно) могло достичь несколько тысяч. Только в нашем официальном списке были контакты более 400 адвокатов, которые согласились днем и ночью работать pro bono. Но Евромайдан SOS не состоялся бы, если бы нас не поддержали сотни волонтеров и активное фб-сообщество Евромайдан SOS.

Важно отметить, что большинство из этих людей никогда до этого не занимались никакой гражданской активностью. Просто когда настал критический момент, они не остались равнодушными. Евромайдан дал возможность проявить людям свои самые хорошие черты. Поэтому его и называют Революцией Достоинства.

— Каким образом Майдан SOS занимался розыском людей? Скольких удалось найти? Сколько числятся пропавшими без вести?

— За время Евромайдана всего через список пропавших прошло до тысячи человек. Большинство из них очень быстро находились. На поиски других требовались дни, недели, месяцы. Ведь раненых привозили и в подпольные больницы, оборудованные за счет пожертвований, вывозили в другие города, страны, чтоб уберечь их от преследования. Кого-то без сознания, кого-то без телефонов. Родственники звонили нам. Ну не в милицию же им было тогда обращаться.

Кто-то из списка пропавших переходил  в список убитых. Сейчас мы ищем более чем тридцать человек, пропавших во время Евромайдана.

—  Очень много говорят о том, что с Майдана похищали  людей и устраняли их, что  можете сказать об этом? Известно Вам о таких случаях?

— Могу рассказать о случае похищения моего хорошего знакомого Игоря Луценка. До Евромайдана я знала его как одного их лидеров движения «Сохраним старый Киев», они боролись за сохранение зеленых зон и памятников архитектуры в городе. Его выкрали неизвестные люди (так называемые «титушки», что сотрудничали с милицией) прямо из больницы вместе с ученым-сейсмологом Юрием Вербицким. Юрий на Майдане получил ранение в глаз. Не лишне заметить, что милиция тогда любила стрелять прицельно по глазам, у нас более 50-ти таких пострадавших.

Ту ночь я провела на телефоне с братом Юрия. Обоих украденных пытали, потом по-отдельности вывезли в лес. Игорь смог выбраться и выжить. Юрий нет.

— Что стало с этой организацией после того, как Майдан победил?

— Майдан еще не победил. Нам надлежит реформировать страну, не перекладывая это только на плечи политиков, выгнать за государственные границы российские бандформирования, вернуть оккупированный Крым. Поэтому Евромайдан SOS продолжает работать и помогать людям. Правда, в зону военный действий адвокатов не пошлешь, поэтому наши методы изменились. Сейчас мы формируем правозащитные миссии и мобильные группы, ездим и документируем, работаем с заложниками и жертвами пыток.

— Александра, как Вы считаете, правильно ли то, что майдановцы не расходятся. Что они хотят, по Вашему мнению?

— Евромайдан SOS по этому поводу сделал заявление. Мы написали, что если раньше выйти на Майдан было обязанностью  каждого честного человека, то теперь есть много реальной работы, и ее кому-то нужно делать. Импульс Майдана, то есть демократические преобразования, должны дойти до каждого самого маленького села. Я уже не говорю про войну на Востоке.

— Как Вы думаете, что нужно сегодня стране, чтобы не утратить тот импульс, который дал ей Майдан и развиваться дальше?

— Вы знаете, Майдан закончился, а гражданская активность не падает. Просто в условиях войны это не очень видно внешнему наблюдателю. Люди работают в разных инициативах: проводят расследование преступлений на Майдане, помогают раненым, возят обеспечение военным, контролируют парламент, чтоб он проводил необходимые стране реформы.

Уверена, придет время, и весь мир будет изучать наш уникальный опыт самоорганизации, когда обыкновенные люди объединяются и выполняют по сути функции государства. После Евромайдана у нас осталась  «Небесная сотня». Но на героях не выедешь, подпирать плечами общественные институты должны все. И мы это понимаем.

Источник, 22/07/2014

Результаты поиска:

Судьба «узников Кремля»: что делать с украинцами, ставшими заложниками РФ

Декабрь 25, 2016

«Одна из российских адвокатов, когда увидела, в каком состоянии находится ее клиент, пришла к следователю с прямым вопросом: «Что Вы с человеком сделали?», на что он ей говорит: «Что Вы хотите, у нас со времен Ивана Грозного методы следствия не поменялись».

Пытки, которые применяют к украинцам, ставшими узниками или заложниками России, начинаются на этапе расследования, когда из задержанных пытаются выбить показания, отмечает правозащитник, координатор общественной инициативы Евромайдан-SOS и председатель правления Центра гражданских свобод Александра Матвийчук. Все это, по ее словам, сопровождается изоляцией узников от родных, независимых адвокатов, украинского консула. «Все ужасы, о которых рассказывает Геннадий Афанасьев – ток, удушение противогазом, – происходили на этапе следствия», – подчеркивает Матвийчук.

Она добавляет: украинцев, ставших заложниками Кремля, можно поделить на три условные группы. Во-первых, те, кто проходит по сфабрикованным процессам с политическими мотивами в РФ и на территории Крыма. Во-вторых, находящиеся в подвалах на неподконтрольной Украине территории Донбасса. В-третьих, больше 5 миллионов граждан, которые проживают на оккупированной территории. «Речь идет о 2,5 миллионах людей в Крыму и 3 миллионах в «серой зоне» на Донбассе», – объясняет правозащитник.

Подробнее об особенностях освобождения представителей каждой их групп и том, где ситуация с «узниками Кремля» наиболее критичная, в интервью FaceNews рассказала Александра Матвийчук.

На какие группы Вы делите «узников Кремля»? И почему в вопросе их освобождения важно говорить об условных группах?

Почему мы объединяем людей в эти довольно таки условные группы? Понимание, кто эти люди, и в какой группе они находятся, помогает нам определить, что можно и нужно делать в конкретной ситуации.

Когда мы говорим о «заложниках Кремля», то к первой группе принадлежат люди, которые проходят по сфабрикованным уголовным процессам по политическим мотивам в России и в оккупированном Крыму. Понятно, что там нет независимого правосудия. Но там есть здание, где написано «суд», там есть человек в мантии, который называет себя судьей. С правом на справедливый суд это ничего общего не имеет, но есть хотя бы какие-то симулякры. В таких случаях адвокаты отрабатывают все правовые и процессуальные возможности, и делают все, что в их силах на уровне Российской Федерации, а потом продолжают работу с международными структурами, например, Европейским судом по правам человека.

Вторая группа «заложников Кремля» – это люди, находящиеся в подвалах оккупированной части Донецкой и Луганской областей. Даже если незаконные вооруженные формирования предъявляют им обвинения в нарушении статей Уголовного кодекса еще советского режима, понятно, что здесь вообще нечего говорить даже о квазиправовой процедуре.

Вместе с коллегами мы опрашивали 165 людей и записывали свидетельства. Людей держали в подвалах, гаражах, собачьих вольерах, канализационных люках. Каждый второй гражданский сказал, что был поддан пыткам. И нужно понимать, что речь идет не просто про избиения. Это и изнасилование, электрический ток, отрезание пальцев, простреливание частей тела. Мы зафиксировали многие ужасные вещи, которые делали люди с автоматами, поскольку почувствовали полную безнаказанность. Интересно, что 16% гражданских лиц, которых мы опросили, сказали, что были прямыми свидетелями, когда во время так называемых очных ставок или допросов людей забивали насмерть. Все это мы задокументировали и передали в Международный уголовный суд в Гааге.

Третья категория, о которой я бы говорила как о заложниках Кремля, это 5,5 миллионов людей, проживающих на оккупированной территории, независимо от того, как они сами относятся к оккупации. Речь идет о 2,5 миллионах людей в Крыму и 3 миллионах в «серой зоне» на Донбассе. Последние, например, не имеют никакой возможности защитить от произвола человека с автоматом свою собственность, здоровье, свою жизнь и жизнь близких.

Что касается Крыма, то мы видим, что не существует никакой возможности защититься от политических преследований. Это начинает чувствовать на себе даже пророссийски настроенная часть населения, те, кто радовались аннексии. Однако они привыкли, что под украинской юрисдикцией имели право на мирное собрание, а теперь, когда они выходят протестовать против закрытия кадетского корпуса с портретами Путина, их избивают и привлекают к административной ответственности. Россия, которую они видели с телевизора, неожиданно оказалась совсем иной Россией, которая воцарилась на полуострове.

О третьей категории тоже нужно говорить, потому что они требуют нашей защиты. Прямо сейчас у Украины очень ограничены возможности непосредственно повлиять на то, что происходит с конкретным человеком или группой людей, но это не является для нас оправданием ничего не делать. Нашей стране нужно использовать существующие международные механизмы либо, если таковых нет, создавать новые.

Последние годы показали, что Украине сложно противостоять России на международном уровне. Например, у федерации есть право вето в Совете Безопасности ООН. Кроме того, около года назад РФ приняла решение, согласно которому может избирательно выполнять решения Европейского суда по правам человека. Какие международные механизмы могут помочь повлиять на Россию?

Это вопрос о том, что нам нужно иметь стратегию, в которой будут предусмотрены в комплексе правовые, дипломатические, экономические и иные действия. Но такой стратегии у Украины, к сожалению, нет. И это проблема.

Вы правильно заметили: летом прошлого года в России закрепили процедуру, которая должна постараться предать легальный вид нарушению международных обязательств, и теперь они сами решают, какое решение Европейского суда исполнять, а какое – нет. Когда Россия начинает демонстрировать подобное, ситуация переходит из правовой плоскости в дипломатическую. И украинские дипломаты должны говорить: если право не действует, и Россия не понимает резолюции ПАСЕ, предписания Комитета ООН или решения Европейского суда, то давайте говорить с ней языком, который она понимает. Если Россия не исполняет решения Европейского суда, давайте говорить об ужесточении санкций. Это все должно действовать в комплексе.

Пока у нас нет полноценной стратегии в вопросе «узников Кремля», часть задач государства ложится на плечи общественных активистов. Вы являетесь одним из инициаторов кампании LetMyPeopleGo, которая курирует тему освобождения российских заложников. Кто входит в этот список?

В списке LetMyPeopleGo – граждане Украины, которые удерживаются по политическим мотивам в местах несвободы в России и в оккупированном Крыму.

Сколько людей сейчас входит в список?

Это очень болезненный вопрос, потому что иногда очень тяжело определить присутствие политического мотива. Например, правозащитники говорят, что с Крыма были незаконно перемещено 2 200 заключенных. Откуда я знаю, все ли они были законно осуждены или нет? Зная, как работает авторитарная система, предполагаю, что многие незаконно. Но то, включаем ли мы в список человека, зависит еще и от того, есть ли в деле политический мотив.

Летом мы говорили о 28 людях, потом добавилась «группа Панова». Мы встречались с адвокатом, и сейчас ждем материалы дела. Похоже на то, что они будут включены в наш список, но мы хотим посмотреть материалы. Второй пример – журналист Роман Сущенко, к материалам его дела вообще нет никакого доступа, потому что оно проходит по статье «шпионская деятельность» и засекречено. Как быть в этом случае? Все указывает, что очень похожее на дело Юрия Солошенко, Валентина Выговского, но всегда есть риск, потому что проверить невозможно (на момент выхода статьи «группа Панова» и журналист Роман Сущенко были включены в список кампании, – FaceNews).

Когда те, кого удалось освободить из плена, рассказывают, что им пришлось пережить, становится по-настоящему страшно. Например, пытки, о которых говорил Геннадий Афанасьев. Где сейчас наиболее критическая ситуация в аспекте обращения с нашими узниками?

То, что рассказывал Геннадий Афанасьев, и через что прошли достаточно многие люди из списка, началось не во время отбывания наказания, а намного раньше, во время так называемого расследования. Тогда их изолировали от родных, не допускали независимых адвокатов, украинского консула, и пытали, чтобы выбить признания. Все ужасы, о которых рассказывает Геннадий Афанасьев – ток, удушение противогазом, – происходили на этапе следствия. Одна из российских адвокатов, когда увидела, в каком состоянии находится ее клиент, пришла к следователю с прямым вопросом: «Что Вы с человеком сделали?», на что он ей говорит: «Что Вы хотите, у нас со времен Ивана Грозного методы следствия не поменялись».

Поэтому здесь нужно следить, что происходит с человеком на этапе следствия, что происходит с ним во время судебного процесса и что происходит после вынесения приговора. Эти этапы имеют свои особенности. Во время следствия, как я говорила, существует проблема искусственной изоляции, а во время отбывания заключения очень тяжело с получением любой информации, тогда о человеке постепенно забывают. Здесь задача общественности – не забывать, постоянно напоминать о том, что человек сидит. Это повышает шансы на то, что его выпустят.

Касательно того, кто находится в наихудшем состоянии, то из того, что нам известно, мы можем отдельно выделить Станислава Клыха. Пытки не проходят для людей бесследно, и, к сожалению, он потерял психическое здоровье. Это стало очевидным для всех, когда он отказался от независимого адвоката, которая боролась за его освобождение, и сказал, что хочет, чтобы его защищал Стас Михайлов, Пелагея, Шура или Зверев. Ему присудили двадцать лет, при этом медико-психологическая экспертиза, которая проводилась в Чечне, признала его абсолютно психически здоровым. Естественно, он сейчас в очень тяжелом состоянии.

Александра, вряд ли Вас удивило, что апелляция по делу Карпюка и Клыха, которая рассматривалось в Верховном суде России около месяца назад, оставила в силе приговор об осуждении их на 22,5 года и 20 лет.

Никакой надежды на правовое решение нет. Есть надежда, что руководство России вследствие международного давления примет политическое решение их выпустить. И тогда их обменяют, помилуют, экстрадируют либо найдут любой другой правовой механизм, чтобы, сохранив лицо, Россия могла вернуть их домой.

Материал опубликован 05.12.2016 на сайте Facenews: https://www.facenews.ua/articles/2016/310615/

Украинофобия в Крыму. На что делает ставку Кремль

Июнь 24, 2016

Реинтеграция Крыма – это не только возвращение территории. Ключевой элемент стратегии — люди. И Россия это хорошо понимает, поэтому прикладывает усилия, чтобы нам было некого возвращать: воспитывает украинофобию через телевизор, изменяет демографический состав населения, что само по себе является военным преступлением. И ко всему — методично уничтожает независимое гражданское общество, которое должно стать одним из ключевых факторов реинтеграции. Сохранить его хоть в каком-то виде – наша задача.

Уже более двух лет мы ведем мониторинг политических преследований в оккупированном Крыму. Арсенал репрессий достаточно широк: людей арестовывают, в их домах проводят обыски, запрещают проведение мирных собраний, фабрикуют уголовные и административные дела. Оккупационная власть не брезгует похищениями, запугиваниями, избиениями и пытками. Россия последовательно вытесняет активных людей с территории полуострова или заставляет их замолчать.

В ситуации, когда прямо повлиять на ситуацию достаточно трудно, а международное сообщество ограничивается только гневными резолюциями, простых путей сохранения остатков гражданского общества на полуострове просто не существует. В то же время, есть несколько направлений работы.

Во-первых, надо преодолевать информационную изоляцию Крыма. Люди на полуострове должны иметь возможность получать отличную от прокремлевской информацию доступным для них языком. Параллельно должны быть даны инструкции относительно того, как обойти блокировку сайтов, если речь идет о вещании в интернете. Различные вопросы Крыма должны быть в топе политической повестки дня, о них должна писать украинская пресса. Следует развивать связи с религиозными, профессиональными, культурными сообществами на темы, которые составляют предмет их интереса. Людям, которые сохранили украинское гражданство, следует максимально упростить административные процедуры методами онлайн-управления.

Во-вторых, крымская молодежь должна иметь доступ на льготных условиях к образованию на материковой Украине. Учебные заведения разного уровня должны внедрить дистанционные программы, ориентированные на Крым. Нужно увеличить количество специализированных учебных заведений, вроде перемещенного в Киев Таврического университета, которые бы учитывали разницу в школьных программах Украины и России. Их следует рассматривать в качестве коммуникаторов с Крымом, ведь у студентов остаются друзья и семьи на полуострове, а также как базу для формирования крымской элиты. Учиться в этих заведениях должно быть престижно.

В-третьих, Украина должна научиться защищать людей, которые остались один на один с оккупантами. Нужно определиться с рамками работы для российских правозащитников в Крыму, которые могут подключиться к практической защите преследуемых людей на месте. Кейсы людей, преследуемых путинским режимом, должны постоянно звучать на уровне международных организаций. Причастные к этим преследованиям должны расширять список персональных санкций. Органы государственной власти должны осуществлять эффективное расследование и собирать доказательства по этим фактам. Также нужно разработать программу поддержки таких людей на территории материковой Украины.

В общем, отсутствие продуманной политики в отношении оккупированного Крыма может существенно усложнить в реинтеграцию этих территорий в будущем. Украине нужно перевести на язык практических действий слова Олега Сенцова “моя страна меня не бросит” и посылать четкий сигнал людям о том, что она за них борется.

Автор: Александра Матвийчук, правозащитница, координатор общественной инициативы Евромайдан-SOS и председатель правления общественной организации Центр Гражданских Свобод

Источник: Новое время, 23.06.2016

Донбасское бесправие

Апрель 17, 2016

Украинские правозащитники рассказывают о свидетельствах жертв из мест незаконного заключения на территории районов Луганской и Донецкой областей, которые находятся под контролем незаконных вооруженных формирований. Правозащитники опросили 162 человек, вышедших из плена. Среди опрошенных были и военные, и гражданские. Как правило, это местные люди, которые по различным причинам попадают в места несвободы.

Вывод правозащитников: с пытками столкнулся каждый второй опрошенный гражданский и 86% военнослужащих во всех этих 79 местах несвободы. 16% (и больше 33% военнослужащих) сказали, что они были свидетелями того, как на их глазах людей забивали до смерти. Все это указывает на то, что это не какие-то казусы, эксцессы, переборы на местах, а умышленная политика, это действительно система подпольных, неофициальных мест несвободы. Власть в незаконных вооруженных формированиях использует метод террора против гражданского населения для того, чтобы удержать контроль над территорией.

Виталий Портников: У меня в руках исследование – свидетельства жертв из мест незаконного заключения на территории тех районов Луганской и Донецкой областей, которые находятся под контролем «российских сепаратистских войск», как называет их президент Соединенных Штатов Барак Обама. Авторы этого исследования сегодня в нашей студии: это Александра Матвийчук, председатель правления Центра гражданских свобод, и Борис Захаров, руководитель адвокационного центра Украинского Хельсинкского союза по правам человека.

Александра Матвийчук: Мы опросили 162 человек, вышедших из плена. Мы имеем информацию о том, каковы условия содержания и обхождения с людьми, которые находятся в 79 местах несвободы. Когда мы говорим «люди в подвалах», это не метафора, потому что большинство из этих 79 мест не предназначены даже для кратковременного пребывания человека. Это действительно полуподвальные помещения, подвалы в административных зданиях, даже собачьи клетки, вольеры в обиходе незаконных вооруженных формирований, которые удерживают людей.

Среди опрошенных были и военные, и гражданские. Как правило, это местные люди, которые по различным причинам попадают в места несвободы. Наш вывод: с пытками столкнулся каждый второй гражданский, опрошенный нами, и 86% военнослужащих во всех этих 79 местах несвободы. 16% (и больше 33% военнослужащих) сказали, что они были свидетелями того, как на их глазах людей забивали до смерти. Все это указывает на то, что это не какие-то казусы, эксцессы, переборы на местах, а умышленная политика, это действительно система подпольных, неофициальных мест несвободы. Эта, условно говоря, власть в незаконных вооруженных формированиях использует метод террора против гражданского населения для того, чтобы удержать контроль над территорией.

Виталий Портников: Борис, существуют в этой ситуации какие-то правозащитные возможности, может быть, хотя бы с российской стороны?

Борис Захаров: Те врачи, которых пускают к заложникам, являются подконтрольными, они не допускают никакой независимой медицинской экспертизы.

Александра Матвийчук: У нас был блок вопросов по поводу того, оказывалась ли медицинская помощь. Военнопленных брали иногда в тяжелом состоянии, гражданских лиц тоже потом доводили до очень тяжелого состояния, и была необходима медицинская помощь. Функции медбратьев часто выполняли те же самые охранники. Например, опрошенный нами Александр Грищенко открыто рассказывает: он ветеринар, он сам подручными средствами зашивал раны своим сокамерникам.

Виталий Портников: Вы говорите о военнослужащих, но тут очень важно понять, что происходит с гражданскими лицами.

Александра Матвийчук: То, что каждый второй гражданский человек, который попадал в места несвободы, подвергался пыткам, – это не что иное, как преступление против человечности. Мы пытались выяснить, какие категории лиц и по каким причинам попадают под такое обхождение, но главный наш вывод: нет ни одного алгоритма действий, который помог бы не стать жертвой такого обхождения.

Виталий Портников: Я видел в этом исследовании свидетельства о принудительных пресс-конференциях для российских СМИ.

Борис Захаров: Их пытают, чтобы вынудить дать интервью, которое дается сразу буквально сразу после пытки.

Александра Матвийчук: Опрашиваемая мною лично девушка была на четвертом месяце беременности. Ее били железными прутами, хотя она говорила, что беременна. Ей отвечали: «Ты еврейка, да еще проукраинских взглядов, твой ребенок не имеет права на жизнь». Она уехала из Украины, и я очень надеюсь, что с ней и с ее ребенком все хорошо.

А у второй беременной женщины, которую мы опрашивали, в результате побоев там же случился выкидыш. Ей сказали: «Мы дадим тебе билет на свободу, но ты должна признать, что ты снайпер батальона «Торнадо», сказать про это нашим коллегам, российским журналистам». Приехал, если я не ошибаюсь, телеканал «Россия-1». Мы это зафиксировали в отчете, нашли эти интервью. Она свидетельствует: когда к ней подошли так называемые журналисты, ее попросили сесть так, чтобы не было видно, что она в положении.

Виталий Портников: Это, кстати, старая российская история: во время чеченской войны были «литовские снайперы-женщины», которых никто никогда не видел.

Вам не кажется, что вне Украины, в мире (я уже не говорю о России) мало информации о том, что там происходит?

Борис Захаров: Мы пытаемся ее доносить. Этот отчет ООН официально взял для распространения по своим каналам.

Виталий Портников: С несовершеннолетними происходит что-то похожее?

Александра Матвийчук: К сожалению, происходит. У нас осталась за гранью исследования абсолютно отдельная тема – сексуальное насилие. Мужчины нам рассказывали про сексуальное насилие по отношению к женщинам, которые удерживались вместе с ними, а женщины – нет. Отдельные случаи, которые мы зафиксировали, опять же, из рассказов: девушку отдали в качестве подарка на передовую, и это происходило несколько раз, то есть ее туда отдавали и возвращали. Она была несовершеннолетняя, ей на вид дают 14-15 лет.

Виталий Портников: Каков уровень гласности в Донецкой и Луганской областях?

Борис Захаров: Там вообще нет никакой гласности, все это передается исключительно из уст в уста. Там полная атмосфера страха. По сути, там тоталитарный режим в военное время.

Виталий Портников: Но есть люди, которые не боятся туда возвращаться – это тоже факт.

Борис Захаров: Да.

Виталий Портников: Когда затихли обстрелы, когда вся эта ситуация остановилась на точке замерзания, мы увидели, что многие вынужденные переселенцы возвращаются в свои дома.

Борис Захаров: В этом, кстати, есть очень большая вина Украины, которая не может обеспечить условия внутренне перемещенным лицам на территории, подконтрольной ей.

Александра Матвийчук: К сожалению, я столкнулась с тем, что в Киеве не знают о происходящем в Донецке, причем не знают даже журналисты и гражданские активисты. Список взятых в плен, в подвал, пополняется и пополняется за счет людей, которые поехали проведать своих родных, абсолютно не понимая, что там происходит. Видимо, они не читают эти доклады, не слушают наши передачи. Более того, недавно одна журналистка в Киеве говорила мне, что хотела бы поехать и негласно поработать в Донецке журналистом. Она спрашивала меня, как там ситуация с задержаниями… Чего мы хотим от людей на оккупированной территории, если здесь, в Киеве журналисты ничего не знают?

Борис Захаров: До октября 2015 года 121 тысяча внутренне перемещенных лиц вернулись на оккупированные территории. ДНР заявляет, что к ним вернулись полмиллиона. Естественно, этим цифрам верить нельзя.

Виталий Портников: Кто охраняет все эти подвалы?

Александра Матвийчук: В 40% случаях люди утверждают, что те, кто непосредственно руководил избиениями, присутствовал при допросах и организовывал места несвободы, это российские военнослужащие. Мы не беремся судить, были это рядовые кадровые военные или наемники, но они утверждают, что это были российские граждане. Они сами так представлялись, называли свое воинское звание, либо рассказывали, откуда приехали, либо говорили: «Ты, украинская свинья, я приехал тебя защищать, а ты такое делаешь!». По статистике выходит, что остальные – это местные, граждане Украины. Все это указывает на цепочку подконтрольности так называемых Луганской и Донецкой народных республик Российской Федерации.

Виталий Портников: Насколько украинская пенитенциарная система, система задержания лиц, которые по ту сторону войны, более подконтрольна, более государственна? Можем ли мы говорить о том, что в украинских местах лишения свободы не может происходить такого?

Борис Захаров: Пенитенциарная система еще не реформирована. У нас присутствует незаконное насилие в органах внутренних дел и в пенитенциарной системе. Харьковская правозащитная группа проводила исследование совместно с харьковским Институтом социологии. Несмотря на войну, несмотря на увеличение агрессии в обществе, у нас по сравнению с 2011-12 годами в два раза уменьшилось количество пыток и жестокого обращения, незаконного насилия в милиции. Если раньше около миллиона человек в год подвергались незаконному насилию, а пыткам – 120 тысяч, то сейчас около полумиллиона подвергаются незаконному насилию и где-то 62 тысячи – пыткам и жестокому обращению.

Александра Матвийчук: Мы как правозащитная организация требуем от украинской власти соблюдения всех стандартов и реформирования этой сферы, потому что грубые нарушения, жестокое обращение, к сожалению, имеют место. Также есть проблема с нарушениями со стороны украинских формирований в неофициальных местах несвободы. Конечно, нельзя даже сравнивать масштабы, но мы же не измеряем права человека в процентах. Украинское государство тем и отличается от незаконных вооруженных формирований, что оно должно расследовать каждый такой случай и привлекать виновных к ответственности.

Борис Захаров: Государство борется с этой проблемой – может быть, пока еще недостаточно эффективно, но, поскольку есть политическая воля к проведению этих реформ, к расследованию фактов жестокого обращения и пыток, рано или поздно эта проблема будет если не полностью побеждена, то сведена к минимуму.

Что касается захваченных частей Донецкой и Луганской областей, то там эффективный контроль осуществляет Россия, это на самом деле оккупированные Российской Федерацией территории. Мы должны доносить все это на дипломатическом уровне.

Но главное, украинская сторона недостаточно качественно документирует как факты присутствия российских войск, так и факты пыток, жестокого обращения, военных преступлений, преступлений против человечности, преступлений против собственности. Наша организация, подавая жалобы в Европейский суд по правам человека, подает их и против Украины, и против России. Против России – за весь тот беспредел, который там происходит, по конкретным статьям – это право на жизнь, свобода от пыток, жестокого обращения и так далее. Против Украины – за бездеятельность, за то, что Украина недостаточно качественно документирует и расследует эти преступления. Решение суда запросто может быть против обоих государств – к примеру, компенсация пятьдесят тысяч евро от России за то, что это все произошло, и пять тысяч евро от Украины за бездеятельность. Такие прецеденты были в практике Европейского суда.

Александра Матвийчук: Мы опрашиваем людей, мы собираем документы для международного правосудия. Но мы не можем сказать человеку: а теперь спасибо, до свидания, вы нам очень помогли. Естественно, мы кооперируемся с инициативами, которые оказывают психологическую и медицинскую помощь.

Политика государства в этом плане катастрофическая. Если в отношении военнослужащих еще есть какие-то гарантии, то гражданские заложники просто предоставлены сами себе. Это нужно менять хотя бы из соображений гуманности, даже не говоря про какие-то права.

Виталий Портников: Когда я веду программы на такие темы, меня охватывает отчаяние. Очень многие люди, наши российские слушатели легко поверят вам. Но многие никогда не поверят в то, что вы рассказываете о Донбассе, потому что существует откровенная пропаганда: «не может там такого быть, там же защищают русских людей». Жила себе обычная область, ничем не отличавшаяся от Брянской или Харьковской, и вдруг там такой кошмар…

Александра Матвийчук: У меня другое профессиональное отчаяние: мы опрашиваем людей, но при этом понимаем, сколько их еще находится в местах несвободы – ведь это до сих пор продолжается. Месяца два назад взяли известного ученого, религиоведа Игоря Козловского.

Я очень хорошо понимаю, о чем вы говорите. Когда мы документируем, когда отправляем альтернативные отчеты в комитеты ООН, представляем их на Парламентской ассамблее Совета Европы, мы не можем это остановить. Это действительно несколько фрустрирует… Именно поэтому мы начали кампанию на полях мюнхенской конференции: мы требуем отпустить всех заложников, и военнопленных, и гражданских. По официальным данным с украинской стороны их 130 человек. Их должны были отпустить еще год назад согласно шестому пункту минских договоренностей.

Виталий Портников: Там четко говорится об обмене всех на всех. Кстати, российская сторона, по крайней мере, в лице ее специального представителя на минских переговорах Бориса Грызлова, настаивает на этом, что должен быть обмен всех на всех. Где же результат?

Александра Матвийчук: Тот же самый господин Грызлов говорит о том, что вначале украинская сторона должна подарить тотальную амнистию людям, которые совершали эти преступления. У нас как у правозащитных организаций четкая позиция: не может быть амнистии за тяжелые преступления. Конечно, лучше мир, чем война, но не бывает мира без справедливости.

Если мы посмотрим на руководителей этих незаконных формирований, которые все это начинали… Как нам сказали российские коллеги в апреле 2014-го: «О, к вам приехали наши эскадроны смерти!». Ими руководили люди, которые до этого были в Абхазии, в Чечне, в Приднестровье, они совершали там то же самое. Они не были наказаны, были амнистированы и теперь продолжают это на Донбассе.

Так что никакой амнистии за военные преступления быть не может. Если честно, мне очень странно, что я не слышу этого от членов нормандского формата, я не слышу такой риторики от Франции, от Германии. По-моему, это не просто нормы национального законодательства – это основной постулат международного гуманитарного права. Если дать такой четкий посыл со стороны не только Украины, но и Франции, Германии, возможно, на оккупированных территориях кто-то бы сейчас задумался. Они же думают, что рано или поздно все они будут амнистированы.

Борис Захаров: Амнистия, с точки зрения права, в данном случае вообще неприменима. Амнистия происходит, когда уже есть приговор, это смягчение наказания. В данном случае речь идет о снятии обвинений по тяжким и особо тяжким преступлениям.

Виталий Портников: Имеется в виду, что по минским соглашениям мы должны амнистировать людей, которые все это творили, исходя из логики российской стороны.

Борис Захаров: Они хотят, чтобы Украина поменяла иерархию и последовательность шагов. Они говорят: выполняйте все свои условия, и тогда мы скажем России: «Что же вы не выполняете свои?». Но логика последовательности шагов именно в том и заключается, что выборы на Донбассе, амнистия и прочие вещи могут произойти только тогда, когда Украина получит эффективный контроль над этими территориями. А это означает, что мы в тупике, что нам нужен другой формат, кроме минского. И минский нужно продолжать.

Виталий Портников: Но люди, которые находятся в этих подвалах, должны быть освобождены в любом случае, вне зависимости от того, какого рода формулы мы будем с вами сейчас обсуждать.

Александра Матвийчук: Минский формат как раз может это исполнить. Если мы говорим о ценности человеческой жизни, то явно, что это должно было быть сделано в первую очередь, и невозможны никакие условия типа «а вот вы сначала дайте амнистию, а вот вы сначала проведите выборы». Именно поэтому наша кампания апеллирует к Франции, Германии, Украине и России: решите этот вопрос сейчас, нельзя обсуждать все другие политические вопросы, пока люди находятся в таких условиях, они могут просто не дожить до следующего этапа переговоров!

Борис Захаров: Там есть люди, которые нуждаются в медицинской помощи, многие из них уже стали хрониками после полученных травм. Их надо немедленно освобождать!

Виталий Портников: Был парад военнопленных, вы о нем тоже упоминаете в своем исследовании – это очевидная разновидность пытки. В Украине никогда не проводилось никаких парадов военнопленных, несмотря на то, что было захвачено огромное количество лиц, сражающихся на стороне незаконных вооруженных формирований в Донецкой и Луганской областях. Это парад показывали по российскому телевидению. У огромной части аудитории это вызвало, к сожалению, не ужас, а восторг.

Александра Матвийчук: Согласного Римскому статуту, это военное преступление. Мы также описываем, что осталось за кадрами этого парада. Военнопленные не хотели выходить добровольно, и для того, чтобы заставить их выйти на этот парад, у них на глазах очень жестоким образом убили несколько человек (тому есть свидетели).

Виталий Портников: Это фактически то, что делали гитлеровцы для своих парадов такого рода.

Борис Захаров: Да, это абсолютно то же самое. К сожалению, Путин каким-то образом смог победить концепцию Поппера об открытом и закрытом обществе, показал, что в относительно открытом обществе, где есть альтернативные источники информации, можно с помощью новых информационных, коммуникационных технологий так промыть людям мозги, так их зомбировать, что возможно создание на территории России субтоталитарного режима.

Виталий Портников: С другой стороны, то, что могут происходить такие вещи, и при этом о них знают, но не обращают внимания, – это как раз результат той гибридной войны, о которой мы говорим. То есть это как бы война и не война, а военнопленные – вроде и не военнопленные, а какие-то люди, которые с оружием в руках пришли воевать против своих соотечественников, и парад – вроде и не парад.

Александра Матвийчук: Я пыталась исследовать влияние российской пропаганды на эскалацию насилия. И это, конечно, вопрос гибридности этой войны, когда совсем ничего непонятно, норма права не соотносится с нормой жизни. Но дело в том, что очень возрос уровень ненависти, идет дегуманизация страны. То есть с этими людьми так можно поступать, потому что «это не люди – это «укропы», хохлы, фашисты, это хунта, которая всех притесняет и пьет кровь российских младенцев».

Если говорить об ответственности… Мы говорили о так называемых «журналистах» – я считаю, что должны быть персональные санкции и разбирательство, установление степени вины и наказание людей, которые разжигают ненависть и войну с помощью создания параллельной реальности.

Виталий Портников: Между прочим, в санкциях цивилизованного мира упоминаются фамилии нескольких так называемых российских «журналистов» из наиболее рьяных и оголтелых пропагандистов. Я думаю, все понимают, что вина пропагандистов за судьбы этих людей очевидна. Мы часто говорим: пропаганда, ну и что? Кто-то чего-то не понял, кто-то сделал другой вывод. А здесь действительно реальный результат пропаганды – это смерть, пытки, издевательства, надругательства и превращение противоположной стороны в «нелюдей».

Борис Захаров: Тут еще проблема в международном праве. На самом деле эти гибридные войны не помещаются в современную систему безопасности, в современное правовое пространство. На эти вызовы нужны адекватные ответы. В июне 2014 года я предложил принять пакет законов о гибридной войне, потому что украинская власть никак не могла ответить на вопрос: что вообще происходит? Сказать «война» и объявить военное положение – страшно, потому что тогда Россия может начать широкомасштабную военную кампанию. «АТО» – выбрали эту формулу, но она абсолютно не подходит с правовой точки зрения. Из-за этой формулы мы имеем массу негативных последствий и на международном уровне, и по международному праву тоже.

Неплохо было бы в тот момент и даже сейчас, уже опаздывая, все равно принять такой пакет законов сначала на национальном уровне, назвать все своими именами, смоделировать ситуации и описать отступление от конвенций в соответствии с этими смоделированными ситуациями. А после этого – собрать международного конференцию в Киеве и заявить на весь мир о том, что нужно вносить изменения и принимать новые конвенции о гибридной войне, которые учитывают современное положение вещей.

Александра Матвийчук: Мне кажется, проблема даже не в том, что существующие международные конвенции не учитывают всех аспектов гибридной войны, а в том, что никто не хочет реально решать вопрос с этим вызовом. Международное сообщество всеми силами пытается заморозить этот конфликт. Амнистия? Хорошо, пусть будет тотальная амнистия. Выборы? Понятно, что они будут контролироваться Российской Федерацией, но де-факто в Украине мы своим собственным избирателям можем сказать, что все кончено. Подумаешь, будут умирать люди – вся планета вообще очень небезопасна, люди умирают…

Самая большая проблема в том, что мировое сообщество не хочет решать эти проблемы, надеется, что они как-то сами рассосутся. Но проблемы никуда не исчезают, они только нарастают. Я напомню, что Украина – это уже очередная точка на земном шаре, где были созданы такие «серые зоны». Мы живем в очень взаимосвязанном мире. Европа или другие стран не могут оградиться заборами. Мы уже видели, как это было, на примере войны в Сирии. Проблемы все равно нас найдут, если их не решать.

Источник: Радио Свобода, 16.04.2016

Раньше она старалась избегать полицейских. Сегодня она их обучает

Апрель 11, 2016

Александра Матвийчук раньше старалась избегать полицейских. Являясь участником акций в защиту прав человека, она, как и многие другие украинцы, не понаслышке знала о чрезмерном применении силы полицией.

Сегодня активист гражданского общества Александра Матвийчук обучает сотрудников новой патрульной полиции Украины ненасильственным способам взаимодействия с населением.

По словам Александры, до Евромайдана – имевших место в Украине с ноября 2013 по февраль 2014 года протестов с требованием установить более тесные связи с Европой – полиция руководствовалась лишь приказами начальства. Теперь, говорит она, сотрудники призваны служить людям и принимают самостоятельные решения.

“Патрульная работа полиции требует быстроты мышления, – уверена активист. Ее сотрудники не только должны знать национальные законы и международные стандарты, но и оперативно действовать, чтобы контролировать ситуацию. От этого могут даже зависеть человеческие жизни”.

Защита прав человека

Александра Матвийчук продолжает деятельность, направленную на защиту прав человека в Украине. В Киеве она возглавляет неправительственную организациюЦентр гражданских свобод  и вместе с другими правозащитниками настойчиво призывает правительство к проведению реформ, гарантирующих свободу слова, свободу мирных собраний и соблюдение прав гражданских активистов в целом.

Помощь оставшимся в живых

Александра поддерживает общественную инициативу “Евромайдан-SOS”, созданную во время событий Евромайдана для поиска пропавших без вести в результате жестокой расправы правительства Януковича с мирными демонстрантами. Арестованным тогда участникам акций протеста оказывалась юридическая помощь.

Сегодня роль “Евромайдана-SOS” значительно расширилась. В рамках инициативы созданы правозащитные агентства. В зонах конфликта в восточной Украине, на прилегающей к ним территории, а также в оккупированном Россией Крыму работают мобильные группы. “Мы ездим туда и документируем все, что там происходит, работаем с заложниками и жертвами пыток”, – рассказывает Александра.

В мае 2015 года Центр гражданских свобод и “Евромайдан-SOS” выступили организаторами кампании #LetMyPeopleGo (“Освободите моих сограждан”). Цель кампании – помочь украинским гражданам, которых за политические взгляды держат в заключении в России и оккупированном Россией Крыму. В ее ходе привлекается общественное внимание к делам восьми заключенных в Крыму и тринадцати – в России, в том числе к делу украинской летчицы Надежды Савченко.

Александра Матвийчук с Дэниелом Бэером и Жанной Немцовой (U.S. Mission to the OSCE)
Матвийчук (слева) с постоянным представителем США в ОБСЕ Дэниелом Бэером и Жанной Немцовой, дочерью убитого российского оппозиционера Бориса Немцова (U.S. Mission to the OSCE)

Недавно постоянный представитель США в ОБСЕ Дэниел Бэер вручил Александре Матвийчук Премию защитника демократии, которая присуждается этой организацией за вклад в проведение реформ, обеспечение подотчетности и за достижения в борьбе за права человека и верховенство закона. Бэер заявил, что “восхищается такими людьми, как Александра Матвийчук, ее приверженностью единой демократической процветающей европейской Украине”.

Гражданский активист, со своей стороны, считает борьбу за права человека глобальной задачей, не ограниченной лишь Украиной. Она подчеркивает: “Мы живем во взаимосвязанном мире… и не можем строить заборы и закрывать глаза на реальные проблемы с соблюдением прав человека во всем мире”.

Раньше она старалась избегать полицейских. Сегодня она их обучает

Майдан еще не победил

Июль 23, 2014

Александра Матвейчук, председатель правления Центра гражданских свобод, координатор Евромайдан SOS в эксклюзивном интервью «Республике» вспоминает о четвертом в своей жизни Майдане и размышляет, куда нужно двигаться Украине, чтобы стать демократическим государством.

— Александра, расскажите, пожалуйста, чем занимается Центр гражданских свобод?

— Наша организация занимается защитой фундаментальных прав и свобод. В нашем фокусе свобода слова, свобода мирных собрания и объединений, противодействие дискриминации, защита правозащитников. Мы работаем не только в Украине. Ведь права человека, как известно, не имеют государственных границ. Если авторитарные режимы на постсоветском пространстве тесно сотрудничают между собой, чтоб удушить гражданское общество, нам, правозащитным организациям, тоже следует работать над созданием солидарной международной платформы.

— Как обстоят дела с гражданскими свободами в Украине сегодня?

— Украина сейчас столкнулась с новой реальностью — военной оккупацией Крыма и «неоглашенной» войной, которую ведет Россия на Востоке Украины. В таких условиях очень тяжело идти по выбранному народом демократическому пути развития — реформировать милицию, проводить люстрацию судей, искоренять коррупцию и т.д.

Сама ситуация с правами человека разнится в зависимости от региона. Есть Донбасс, где идут военные действия, где поддерживаемые Россией незаконные военные формирования ведут политику террора среди мирного населения, пытают и похищают гражданских. Есть Крым, где де-факто введено российское репрессивное законодательство, где запрещают даже молитвенный молебен крымских татар в годовщину депортации. Остальные регионы готовятся к защите от внешней агрессии, но нужно отметить, что там ситуация с соблюдением правами человека нормализуется.

Собственно говоря, мы живем в очень интересный исторический период. С конца Второй мировой войны не было прецедента, чтоб государство «отжало» у другого часть территории и официально присоединило ее к своей. И тут вопрос не только в том, что должна в такой ситуации делать Украина. Тут вопрос в том, что должны в такой ситуации делать другие страны? Сбитый террористами пассажирский лайнер и смерть 298-ми человек еще раз продемонстрировали, что в этом хрупком мире все взаимосвязано.

—  В Вашей жизни было четыре Майдана, расскажите, как Вам, такой молодой, это удалось? Вы говорили о преследованиях — Вас и близких, в чем это заключалось?

— Во время оранжевой революции я была студенткой юридического факультета. Символом революции был оранжевый цвет. Помню, я одела эту ленточку еще тогда, когда мало кто ее носил. И подумала: теперь я должна вести себя так, чтоб никто даже не усомнился в моей порядочности. Потому что на мне эта вот ленточка, и по мне будут судить о людях, которые поддерживают демократию.

На выборы я пошла наблюдателем. Когда на участке закончился подсчет голосов, меня забрала к себе женщина с избирательной комиссии. Помню, рано утром мы сидим перед телевизором, где с экрана объявляют победу Януковича. И обе плачем. И тут по телевизору сообщают, что какие-то люди в знак протеста собираются на Майдане. И я пошла.

Потом был Налоговый (против удушения малого бизнеса), Мовный (против русификации), теперь Евромайдан. Главное, что я поняла: никто не застрахован, что Украине в ее пути становления как демократичному государству не понадобится еще один. Но мы должны создать гарантии, что никакой власти больше не придет в голову расстреливать безоружных людей на улицах.

Во время Евромайдана все были под прицелом. Власть вела террор жестокий и беспощадный, его жертвами могли стать все, даже случайные люди. В моем случае были и бандиты у дома, и «приглашение» в Генеральную прокуратуру. Помню, меня спросили, готова ли  я сесть. Я честно сказала, что многие люди считают себя к чему-то готовыми, пока судьба не проверит их готовность. То есть самой интересно. А про себя подумала, у меня была чудесная жизнь, которая подарила мне встречу с очень замечательными людьми, я делала то, во что верила. Единственное, что не успела, так это родить детей. Вот закончится война, и этим займусь.

— Где Вы были и что делали во время февральских трагических событий? Что можете рассказать о них?

— В офисе Евромайдан SOS. На тот момент мне уже нельзя было возвращаться домой. Помню, как раз накануне волонтеры  пошли на Майдан и опять раздали телефоны наших горячих линий. Но когда это все началось и нам начали звонить, что людей расстреливают, мы ничего не могли сделать. Мы же правовая помощь. Тогда волонтеры поехали в морги, больницы, и места, куда приносили убитых. Мы боялись, что власть уничтожит тела, и спешно составляли списки. Поэтому мы одни из первых знали, что убитых не десять и не двадцать.

И тут мне позвонил мой муж. Он сказал: «Ты же понимаешь, что я на Майдане?» Я сказала, что, конечно, понимаю. Хотя мне хотелось сказать: пожалуйста, беги оттуда. Но как я могла? У большинства из находившихся на Майдане были семьи. Я только спросила, есть ли у него бронежилет. Он засмеялся, и сказал, что они бесполезны. Мы попрощались. Помню, вышла из офиса на пятнадцать  минут, чтоб прийти в себя, а потом вернулась к работе.

Честно, мне и сейчас очень тяжело проходить по улице Институтской, где убивали людей. Многих я теперь знаю по именам, и мне до сих пор почему-то неловко, что мы выжили, а они нет.

— Как пришла идея создать Евромайдан SOS и с какими проблемами пришлось столкнуться? Кто эти люди, которые занимались поисками?

— В субботу 30 ноября прошлого года наша организация должна была проводить семинар для активистов из регионов. Понятное дело, что когда все доехали и узнали, что пару часов ранее милиции жестоко избила студентов на Майдане, было не до семинара.

Люди были подавлены, большинство порывалось пойти на Михайловскую площадь, где собирался митинг. Но мы решили подумать, чем мы, как правозащитники, могли бы быть в такой ситуации полезны. Ведь на тот момент было много пострадавших людей, и не понятно, оказывалась ли им правовая помощь.

Около десяти часов утра мы открыли страницу Евромайдан SOS в «Фейсбуке» и опубликовали два поста. Первый с номерами наших горячих линий. Второй  — с просьбой к  адвокатам, которые готовы оказывать бесплатную правовую помощь, откликнуться. И все заработало.

Во время Евромайдана количество звонков в день (а мы принимали из круглосуточно) могло достичь несколько тысяч. Только в нашем официальном списке были контакты более 400 адвокатов, которые согласились днем и ночью работать pro bono. Но Евромайдан SOS не состоялся бы, если бы нас не поддержали сотни волонтеров и активное фб-сообщество Евромайдан SOS.

Важно отметить, что большинство из этих людей никогда до этого не занимались никакой гражданской активностью. Просто когда настал критический момент, они не остались равнодушными. Евромайдан дал возможность проявить людям свои самые хорошие черты. Поэтому его и называют Революцией Достоинства.

— Каким образом Майдан SOS занимался розыском людей? Скольких удалось найти? Сколько числятся пропавшими без вести?

— За время Евромайдана всего через список пропавших прошло до тысячи человек. Большинство из них очень быстро находились. На поиски других требовались дни, недели, месяцы. Ведь раненых привозили и в подпольные больницы, оборудованные за счет пожертвований, вывозили в другие города, страны, чтоб уберечь их от преследования. Кого-то без сознания, кого-то без телефонов. Родственники звонили нам. Ну не в милицию же им было тогда обращаться.

Кто-то из списка пропавших переходил  в список убитых. Сейчас мы ищем более чем тридцать человек, пропавших во время Евромайдана.

—  Очень много говорят о том, что с Майдана похищали  людей и устраняли их, что  можете сказать об этом? Известно Вам о таких случаях?

— Могу рассказать о случае похищения моего хорошего знакомого Игоря Луценка. До Евромайдана я знала его как одного их лидеров движения «Сохраним старый Киев», они боролись за сохранение зеленых зон и памятников архитектуры в городе. Его выкрали неизвестные люди (так называемые «титушки», что сотрудничали с милицией) прямо из больницы вместе с ученым-сейсмологом Юрием Вербицким. Юрий на Майдане получил ранение в глаз. Не лишне заметить, что милиция тогда любила стрелять прицельно по глазам, у нас более 50-ти таких пострадавших.

Ту ночь я провела на телефоне с братом Юрия. Обоих украденных пытали, потом по-отдельности вывезли в лес. Игорь смог выбраться и выжить. Юрий нет.

— Что стало с этой организацией после того, как Майдан победил?

— Майдан еще не победил. Нам надлежит реформировать страну, не перекладывая это только на плечи политиков, выгнать за государственные границы российские бандформирования, вернуть оккупированный Крым. Поэтому Евромайдан SOS продолжает работать и помогать людям. Правда, в зону военный действий адвокатов не пошлешь, поэтому наши методы изменились. Сейчас мы формируем правозащитные миссии и мобильные группы, ездим и документируем, работаем с заложниками и жертвами пыток.

— Александра, как Вы считаете, правильно ли то, что майдановцы не расходятся. Что они хотят, по Вашему мнению?

— Евромайдан SOS по этому поводу сделал заявление. Мы написали, что если раньше выйти на Майдан было обязанностью  каждого честного человека, то теперь есть много реальной работы, и ее кому-то нужно делать. Импульс Майдана, то есть демократические преобразования, должны дойти до каждого самого маленького села. Я уже не говорю про войну на Востоке.

— Как Вы думаете, что нужно сегодня стране, чтобы не утратить тот импульс, который дал ей Майдан и развиваться дальше?

— Вы знаете, Майдан закончился, а гражданская активность не падает. Просто в условиях войны это не очень видно внешнему наблюдателю. Люди работают в разных инициативах: проводят расследование преступлений на Майдане, помогают раненым, возят обеспечение военным, контролируют парламент, чтоб он проводил необходимые стране реформы.

Уверена, придет время, и весь мир будет изучать наш уникальный опыт самоорганизации, когда обыкновенные люди объединяются и выполняют по сути функции государства. После Евромайдана у нас осталась  «Небесная сотня». Но на героях не выедешь, подпирать плечами общественные институты должны все. И мы это понимаем.

Источник, 22/07/2014

Результаты поиска:

Судьба «узников Кремля»: что делать с украинцами, ставшими заложниками РФ

Декабрь 25, 2016

«Одна из российских адвокатов, когда увидела, в каком состоянии находится ее клиент, пришла к следователю с прямым вопросом: «Что Вы с человеком сделали?», на что он ей говорит: «Что Вы хотите, у нас со времен Ивана Грозного методы следствия не поменялись».

Пытки, которые применяют к украинцам, ставшими узниками или заложниками России, начинаются на этапе расследования, когда из задержанных пытаются выбить показания, отмечает правозащитник, координатор общественной инициативы Евромайдан-SOS и председатель правления Центра гражданских свобод Александра Матвийчук. Все это, по ее словам, сопровождается изоляцией узников от родных, независимых адвокатов, украинского консула. «Все ужасы, о которых рассказывает Геннадий Афанасьев – ток, удушение противогазом, – происходили на этапе следствия», – подчеркивает Матвийчук.

Она добавляет: украинцев, ставших заложниками Кремля, можно поделить на три условные группы. Во-первых, те, кто проходит по сфабрикованным процессам с политическими мотивами в РФ и на территории Крыма. Во-вторых, находящиеся в подвалах на неподконтрольной Украине территории Донбасса. В-третьих, больше 5 миллионов граждан, которые проживают на оккупированной территории. «Речь идет о 2,5 миллионах людей в Крыму и 3 миллионах в «серой зоне» на Донбассе», – объясняет правозащитник.

Подробнее об особенностях освобождения представителей каждой их групп и том, где ситуация с «узниками Кремля» наиболее критичная, в интервью FaceNews рассказала Александра Матвийчук.

На какие группы Вы делите «узников Кремля»? И почему в вопросе их освобождения важно говорить об условных группах?

Почему мы объединяем людей в эти довольно таки условные группы? Понимание, кто эти люди, и в какой группе они находятся, помогает нам определить, что можно и нужно делать в конкретной ситуации.

Когда мы говорим о «заложниках Кремля», то к первой группе принадлежат люди, которые проходят по сфабрикованным уголовным процессам по политическим мотивам в России и в оккупированном Крыму. Понятно, что там нет независимого правосудия. Но там есть здание, где написано «суд», там есть человек в мантии, который называет себя судьей. С правом на справедливый суд это ничего общего не имеет, но есть хотя бы какие-то симулякры. В таких случаях адвокаты отрабатывают все правовые и процессуальные возможности, и делают все, что в их силах на уровне Российской Федерации, а потом продолжают работу с международными структурами, например, Европейским судом по правам человека.

Вторая группа «заложников Кремля» – это люди, находящиеся в подвалах оккупированной части Донецкой и Луганской областей. Даже если незаконные вооруженные формирования предъявляют им обвинения в нарушении статей Уголовного кодекса еще советского режима, понятно, что здесь вообще нечего говорить даже о квазиправовой процедуре.

Вместе с коллегами мы опрашивали 165 людей и записывали свидетельства. Людей держали в подвалах, гаражах, собачьих вольерах, канализационных люках. Каждый второй гражданский сказал, что был поддан пыткам. И нужно понимать, что речь идет не просто про избиения. Это и изнасилование, электрический ток, отрезание пальцев, простреливание частей тела. Мы зафиксировали многие ужасные вещи, которые делали люди с автоматами, поскольку почувствовали полную безнаказанность. Интересно, что 16% гражданских лиц, которых мы опросили, сказали, что были прямыми свидетелями, когда во время так называемых очных ставок или допросов людей забивали насмерть. Все это мы задокументировали и передали в Международный уголовный суд в Гааге.

Третья категория, о которой я бы говорила как о заложниках Кремля, это 5,5 миллионов людей, проживающих на оккупированной территории, независимо от того, как они сами относятся к оккупации. Речь идет о 2,5 миллионах людей в Крыму и 3 миллионах в «серой зоне» на Донбассе. Последние, например, не имеют никакой возможности защитить от произвола человека с автоматом свою собственность, здоровье, свою жизнь и жизнь близких.

Что касается Крыма, то мы видим, что не существует никакой возможности защититься от политических преследований. Это начинает чувствовать на себе даже пророссийски настроенная часть населения, те, кто радовались аннексии. Однако они привыкли, что под украинской юрисдикцией имели право на мирное собрание, а теперь, когда они выходят протестовать против закрытия кадетского корпуса с портретами Путина, их избивают и привлекают к административной ответственности. Россия, которую они видели с телевизора, неожиданно оказалась совсем иной Россией, которая воцарилась на полуострове.

О третьей категории тоже нужно говорить, потому что они требуют нашей защиты. Прямо сейчас у Украины очень ограничены возможности непосредственно повлиять на то, что происходит с конкретным человеком или группой людей, но это не является для нас оправданием ничего не делать. Нашей стране нужно использовать существующие международные механизмы либо, если таковых нет, создавать новые.

Последние годы показали, что Украине сложно противостоять России на международном уровне. Например, у федерации есть право вето в Совете Безопасности ООН. Кроме того, около года назад РФ приняла решение, согласно которому может избирательно выполнять решения Европейского суда по правам человека. Какие международные механизмы могут помочь повлиять на Россию?

Это вопрос о том, что нам нужно иметь стратегию, в которой будут предусмотрены в комплексе правовые, дипломатические, экономические и иные действия. Но такой стратегии у Украины, к сожалению, нет. И это проблема.

Вы правильно заметили: летом прошлого года в России закрепили процедуру, которая должна постараться предать легальный вид нарушению международных обязательств, и теперь они сами решают, какое решение Европейского суда исполнять, а какое – нет. Когда Россия начинает демонстрировать подобное, ситуация переходит из правовой плоскости в дипломатическую. И украинские дипломаты должны говорить: если право не действует, и Россия не понимает резолюции ПАСЕ, предписания Комитета ООН или решения Европейского суда, то давайте говорить с ней языком, который она понимает. Если Россия не исполняет решения Европейского суда, давайте говорить об ужесточении санкций. Это все должно действовать в комплексе.

Пока у нас нет полноценной стратегии в вопросе «узников Кремля», часть задач государства ложится на плечи общественных активистов. Вы являетесь одним из инициаторов кампании LetMyPeopleGo, которая курирует тему освобождения российских заложников. Кто входит в этот список?

В списке LetMyPeopleGo – граждане Украины, которые удерживаются по политическим мотивам в местах несвободы в России и в оккупированном Крыму.

Сколько людей сейчас входит в список?

Это очень болезненный вопрос, потому что иногда очень тяжело определить присутствие политического мотива. Например, правозащитники говорят, что с Крыма были незаконно перемещено 2 200 заключенных. Откуда я знаю, все ли они были законно осуждены или нет? Зная, как работает авторитарная система, предполагаю, что многие незаконно. Но то, включаем ли мы в список человека, зависит еще и от того, есть ли в деле политический мотив.

Летом мы говорили о 28 людях, потом добавилась «группа Панова». Мы встречались с адвокатом, и сейчас ждем материалы дела. Похоже на то, что они будут включены в наш список, но мы хотим посмотреть материалы. Второй пример – журналист Роман Сущенко, к материалам его дела вообще нет никакого доступа, потому что оно проходит по статье «шпионская деятельность» и засекречено. Как быть в этом случае? Все указывает, что очень похожее на дело Юрия Солошенко, Валентина Выговского, но всегда есть риск, потому что проверить невозможно (на момент выхода статьи «группа Панова» и журналист Роман Сущенко были включены в список кампании, – FaceNews).

Когда те, кого удалось освободить из плена, рассказывают, что им пришлось пережить, становится по-настоящему страшно. Например, пытки, о которых говорил Геннадий Афанасьев. Где сейчас наиболее критическая ситуация в аспекте обращения с нашими узниками?

То, что рассказывал Геннадий Афанасьев, и через что прошли достаточно многие люди из списка, началось не во время отбывания наказания, а намного раньше, во время так называемого расследования. Тогда их изолировали от родных, не допускали независимых адвокатов, украинского консула, и пытали, чтобы выбить признания. Все ужасы, о которых рассказывает Геннадий Афанасьев – ток, удушение противогазом, – происходили на этапе следствия. Одна из российских адвокатов, когда увидела, в каком состоянии находится ее клиент, пришла к следователю с прямым вопросом: «Что Вы с человеком сделали?», на что он ей говорит: «Что Вы хотите, у нас со времен Ивана Грозного методы следствия не поменялись».

Поэтому здесь нужно следить, что происходит с человеком на этапе следствия, что происходит с ним во время судебного процесса и что происходит после вынесения приговора. Эти этапы имеют свои особенности. Во время следствия, как я говорила, существует проблема искусственной изоляции, а во время отбывания заключения очень тяжело с получением любой информации, тогда о человеке постепенно забывают. Здесь задача общественности – не забывать, постоянно напоминать о том, что человек сидит. Это повышает шансы на то, что его выпустят.

Касательно того, кто находится в наихудшем состоянии, то из того, что нам известно, мы можем отдельно выделить Станислава Клыха. Пытки не проходят для людей бесследно, и, к сожалению, он потерял психическое здоровье. Это стало очевидным для всех, когда он отказался от независимого адвоката, которая боролась за его освобождение, и сказал, что хочет, чтобы его защищал Стас Михайлов, Пелагея, Шура или Зверев. Ему присудили двадцать лет, при этом медико-психологическая экспертиза, которая проводилась в Чечне, признала его абсолютно психически здоровым. Естественно, он сейчас в очень тяжелом состоянии.

Александра, вряд ли Вас удивило, что апелляция по делу Карпюка и Клыха, которая рассматривалось в Верховном суде России около месяца назад, оставила в силе приговор об осуждении их на 22,5 года и 20 лет.

Никакой надежды на правовое решение нет. Есть надежда, что руководство России вследствие международного давления примет политическое решение их выпустить. И тогда их обменяют, помилуют, экстрадируют либо найдут любой другой правовой механизм, чтобы, сохранив лицо, Россия могла вернуть их домой.

Материал опубликован 05.12.2016 на сайте Facenews: https://www.facenews.ua/articles/2016/310615/

Украинофобия в Крыму. На что делает ставку Кремль

Июнь 24, 2016

Реинтеграция Крыма – это не только возвращение территории. Ключевой элемент стратегии — люди. И Россия это хорошо понимает, поэтому прикладывает усилия, чтобы нам было некого возвращать: воспитывает украинофобию через телевизор, изменяет демографический состав населения, что само по себе является военным преступлением. И ко всему — методично уничтожает независимое гражданское общество, которое должно стать одним из ключевых факторов реинтеграции. Сохранить его хоть в каком-то виде – наша задача.

Уже более двух лет мы ведем мониторинг политических преследований в оккупированном Крыму. Арсенал репрессий достаточно широк: людей арестовывают, в их домах проводят обыски, запрещают проведение мирных собраний, фабрикуют уголовные и административные дела. Оккупационная власть не брезгует похищениями, запугиваниями, избиениями и пытками. Россия последовательно вытесняет активных людей с территории полуострова или заставляет их замолчать.

В ситуации, когда прямо повлиять на ситуацию достаточно трудно, а международное сообщество ограничивается только гневными резолюциями, простых путей сохранения остатков гражданского общества на полуострове просто не существует. В то же время, есть несколько направлений работы.

Во-первых, надо преодолевать информационную изоляцию Крыма. Люди на полуострове должны иметь возможность получать отличную от прокремлевской информацию доступным для них языком. Параллельно должны быть даны инструкции относительно того, как обойти блокировку сайтов, если речь идет о вещании в интернете. Различные вопросы Крыма должны быть в топе политической повестки дня, о них должна писать украинская пресса. Следует развивать связи с религиозными, профессиональными, культурными сообществами на темы, которые составляют предмет их интереса. Людям, которые сохранили украинское гражданство, следует максимально упростить административные процедуры методами онлайн-управления.

Во-вторых, крымская молодежь должна иметь доступ на льготных условиях к образованию на материковой Украине. Учебные заведения разного уровня должны внедрить дистанционные программы, ориентированные на Крым. Нужно увеличить количество специализированных учебных заведений, вроде перемещенного в Киев Таврического университета, которые бы учитывали разницу в школьных программах Украины и России. Их следует рассматривать в качестве коммуникаторов с Крымом, ведь у студентов остаются друзья и семьи на полуострове, а также как базу для формирования крымской элиты. Учиться в этих заведениях должно быть престижно.

В-третьих, Украина должна научиться защищать людей, которые остались один на один с оккупантами. Нужно определиться с рамками работы для российских правозащитников в Крыму, которые могут подключиться к практической защите преследуемых людей на месте. Кейсы людей, преследуемых путинским режимом, должны постоянно звучать на уровне международных организаций. Причастные к этим преследованиям должны расширять список персональных санкций. Органы государственной власти должны осуществлять эффективное расследование и собирать доказательства по этим фактам. Также нужно разработать программу поддержки таких людей на территории материковой Украины.

В общем, отсутствие продуманной политики в отношении оккупированного Крыма может существенно усложнить в реинтеграцию этих территорий в будущем. Украине нужно перевести на язык практических действий слова Олега Сенцова “моя страна меня не бросит” и посылать четкий сигнал людям о том, что она за них борется.

Автор: Александра Матвийчук, правозащитница, координатор общественной инициативы Евромайдан-SOS и председатель правления общественной организации Центр Гражданских Свобод

Источник: Новое время, 23.06.2016

Донбасское бесправие

Апрель 17, 2016

Украинские правозащитники рассказывают о свидетельствах жертв из мест незаконного заключения на территории районов Луганской и Донецкой областей, которые находятся под контролем незаконных вооруженных формирований. Правозащитники опросили 162 человек, вышедших из плена. Среди опрошенных были и военные, и гражданские. Как правило, это местные люди, которые по различным причинам попадают в места несвободы.

Вывод правозащитников: с пытками столкнулся каждый второй опрошенный гражданский и 86% военнослужащих во всех этих 79 местах несвободы. 16% (и больше 33% военнослужащих) сказали, что они были свидетелями того, как на их глазах людей забивали до смерти. Все это указывает на то, что это не какие-то казусы, эксцессы, переборы на местах, а умышленная политика, это действительно система подпольных, неофициальных мест несвободы. Власть в незаконных вооруженных формированиях использует метод террора против гражданского населения для того, чтобы удержать контроль над территорией.

Виталий Портников: У меня в руках исследование – свидетельства жертв из мест незаконного заключения на территории тех районов Луганской и Донецкой областей, которые находятся под контролем «российских сепаратистских войск», как называет их президент Соединенных Штатов Барак Обама. Авторы этого исследования сегодня в нашей студии: это Александра Матвийчук, председатель правления Центра гражданских свобод, и Борис Захаров, руководитель адвокационного центра Украинского Хельсинкского союза по правам человека.

Александра Матвийчук: Мы опросили 162 человек, вышедших из плена. Мы имеем информацию о том, каковы условия содержания и обхождения с людьми, которые находятся в 79 местах несвободы. Когда мы говорим «люди в подвалах», это не метафора, потому что большинство из этих 79 мест не предназначены даже для кратковременного пребывания человека. Это действительно полуподвальные помещения, подвалы в административных зданиях, даже собачьи клетки, вольеры в обиходе незаконных вооруженных формирований, которые удерживают людей.

Среди опрошенных были и военные, и гражданские. Как правило, это местные люди, которые по различным причинам попадают в места несвободы. Наш вывод: с пытками столкнулся каждый второй гражданский, опрошенный нами, и 86% военнослужащих во всех этих 79 местах несвободы. 16% (и больше 33% военнослужащих) сказали, что они были свидетелями того, как на их глазах людей забивали до смерти. Все это указывает на то, что это не какие-то казусы, эксцессы, переборы на местах, а умышленная политика, это действительно система подпольных, неофициальных мест несвободы. Эта, условно говоря, власть в незаконных вооруженных формированиях использует метод террора против гражданского населения для того, чтобы удержать контроль над территорией.

Виталий Портников: Борис, существуют в этой ситуации какие-то правозащитные возможности, может быть, хотя бы с российской стороны?

Борис Захаров: Те врачи, которых пускают к заложникам, являются подконтрольными, они не допускают никакой независимой медицинской экспертизы.

Александра Матвийчук: У нас был блок вопросов по поводу того, оказывалась ли медицинская помощь. Военнопленных брали иногда в тяжелом состоянии, гражданских лиц тоже потом доводили до очень тяжелого состояния, и была необходима медицинская помощь. Функции медбратьев часто выполняли те же самые охранники. Например, опрошенный нами Александр Грищенко открыто рассказывает: он ветеринар, он сам подручными средствами зашивал раны своим сокамерникам.

Виталий Портников: Вы говорите о военнослужащих, но тут очень важно понять, что происходит с гражданскими лицами.

Александра Матвийчук: То, что каждый второй гражданский человек, который попадал в места несвободы, подвергался пыткам, – это не что иное, как преступление против человечности. Мы пытались выяснить, какие категории лиц и по каким причинам попадают под такое обхождение, но главный наш вывод: нет ни одного алгоритма действий, который помог бы не стать жертвой такого обхождения.

Виталий Портников: Я видел в этом исследовании свидетельства о принудительных пресс-конференциях для российских СМИ.

Борис Захаров: Их пытают, чтобы вынудить дать интервью, которое дается сразу буквально сразу после пытки.

Александра Матвийчук: Опрашиваемая мною лично девушка была на четвертом месяце беременности. Ее били железными прутами, хотя она говорила, что беременна. Ей отвечали: «Ты еврейка, да еще проукраинских взглядов, твой ребенок не имеет права на жизнь». Она уехала из Украины, и я очень надеюсь, что с ней и с ее ребенком все хорошо.

А у второй беременной женщины, которую мы опрашивали, в результате побоев там же случился выкидыш. Ей сказали: «Мы дадим тебе билет на свободу, но ты должна признать, что ты снайпер батальона «Торнадо», сказать про это нашим коллегам, российским журналистам». Приехал, если я не ошибаюсь, телеканал «Россия-1». Мы это зафиксировали в отчете, нашли эти интервью. Она свидетельствует: когда к ней подошли так называемые журналисты, ее попросили сесть так, чтобы не было видно, что она в положении.

Виталий Портников: Это, кстати, старая российская история: во время чеченской войны были «литовские снайперы-женщины», которых никто никогда не видел.

Вам не кажется, что вне Украины, в мире (я уже не говорю о России) мало информации о том, что там происходит?

Борис Захаров: Мы пытаемся ее доносить. Этот отчет ООН официально взял для распространения по своим каналам.

Виталий Портников: С несовершеннолетними происходит что-то похожее?

Александра Матвийчук: К сожалению, происходит. У нас осталась за гранью исследования абсолютно отдельная тема – сексуальное насилие. Мужчины нам рассказывали про сексуальное насилие по отношению к женщинам, которые удерживались вместе с ними, а женщины – нет. Отдельные случаи, которые мы зафиксировали, опять же, из рассказов: девушку отдали в качестве подарка на передовую, и это происходило несколько раз, то есть ее туда отдавали и возвращали. Она была несовершеннолетняя, ей на вид дают 14-15 лет.

Виталий Портников: Каков уровень гласности в Донецкой и Луганской областях?

Борис Захаров: Там вообще нет никакой гласности, все это передается исключительно из уст в уста. Там полная атмосфера страха. По сути, там тоталитарный режим в военное время.

Виталий Портников: Но есть люди, которые не боятся туда возвращаться – это тоже факт.

Борис Захаров: Да.

Виталий Портников: Когда затихли обстрелы, когда вся эта ситуация остановилась на точке замерзания, мы увидели, что многие вынужденные переселенцы возвращаются в свои дома.

Борис Захаров: В этом, кстати, есть очень большая вина Украины, которая не может обеспечить условия внутренне перемещенным лицам на территории, подконтрольной ей.

Александра Матвийчук: К сожалению, я столкнулась с тем, что в Киеве не знают о происходящем в Донецке, причем не знают даже журналисты и гражданские активисты. Список взятых в плен, в подвал, пополняется и пополняется за счет людей, которые поехали проведать своих родных, абсолютно не понимая, что там происходит. Видимо, они не читают эти доклады, не слушают наши передачи. Более того, недавно одна журналистка в Киеве говорила мне, что хотела бы поехать и негласно поработать в Донецке журналистом. Она спрашивала меня, как там ситуация с задержаниями… Чего мы хотим от людей на оккупированной территории, если здесь, в Киеве журналисты ничего не знают?

Борис Захаров: До октября 2015 года 121 тысяча внутренне перемещенных лиц вернулись на оккупированные территории. ДНР заявляет, что к ним вернулись полмиллиона. Естественно, этим цифрам верить нельзя.

Виталий Портников: Кто охраняет все эти подвалы?

Александра Матвийчук: В 40% случаях люди утверждают, что те, кто непосредственно руководил избиениями, присутствовал при допросах и организовывал места несвободы, это российские военнослужащие. Мы не беремся судить, были это рядовые кадровые военные или наемники, но они утверждают, что это были российские граждане. Они сами так представлялись, называли свое воинское звание, либо рассказывали, откуда приехали, либо говорили: «Ты, украинская свинья, я приехал тебя защищать, а ты такое делаешь!». По статистике выходит, что остальные – это местные, граждане Украины. Все это указывает на цепочку подконтрольности так называемых Луганской и Донецкой народных республик Российской Федерации.

Виталий Портников: Насколько украинская пенитенциарная система, система задержания лиц, которые по ту сторону войны, более подконтрольна, более государственна? Можем ли мы говорить о том, что в украинских местах лишения свободы не может происходить такого?

Борис Захаров: Пенитенциарная система еще не реформирована. У нас присутствует незаконное насилие в органах внутренних дел и в пенитенциарной системе. Харьковская правозащитная группа проводила исследование совместно с харьковским Институтом социологии. Несмотря на войну, несмотря на увеличение агрессии в обществе, у нас по сравнению с 2011-12 годами в два раза уменьшилось количество пыток и жестокого обращения, незаконного насилия в милиции. Если раньше около миллиона человек в год подвергались незаконному насилию, а пыткам – 120 тысяч, то сейчас около полумиллиона подвергаются незаконному насилию и где-то 62 тысячи – пыткам и жестокому обращению.

Александра Матвийчук: Мы как правозащитная организация требуем от украинской власти соблюдения всех стандартов и реформирования этой сферы, потому что грубые нарушения, жестокое обращение, к сожалению, имеют место. Также есть проблема с нарушениями со стороны украинских формирований в неофициальных местах несвободы. Конечно, нельзя даже сравнивать масштабы, но мы же не измеряем права человека в процентах. Украинское государство тем и отличается от незаконных вооруженных формирований, что оно должно расследовать каждый такой случай и привлекать виновных к ответственности.

Борис Захаров: Государство борется с этой проблемой – может быть, пока еще недостаточно эффективно, но, поскольку есть политическая воля к проведению этих реформ, к расследованию фактов жестокого обращения и пыток, рано или поздно эта проблема будет если не полностью побеждена, то сведена к минимуму.

Что касается захваченных частей Донецкой и Луганской областей, то там эффективный контроль осуществляет Россия, это на самом деле оккупированные Российской Федерацией территории. Мы должны доносить все это на дипломатическом уровне.

Но главное, украинская сторона недостаточно качественно документирует как факты присутствия российских войск, так и факты пыток, жестокого обращения, военных преступлений, преступлений против человечности, преступлений против собственности. Наша организация, подавая жалобы в Европейский суд по правам человека, подает их и против Украины, и против России. Против России – за весь тот беспредел, который там происходит, по конкретным статьям – это право на жизнь, свобода от пыток, жестокого обращения и так далее. Против Украины – за бездеятельность, за то, что Украина недостаточно качественно документирует и расследует эти преступления. Решение суда запросто может быть против обоих государств – к примеру, компенсация пятьдесят тысяч евро от России за то, что это все произошло, и пять тысяч евро от Украины за бездеятельность. Такие прецеденты были в практике Европейского суда.

Александра Матвийчук: Мы опрашиваем людей, мы собираем документы для международного правосудия. Но мы не можем сказать человеку: а теперь спасибо, до свидания, вы нам очень помогли. Естественно, мы кооперируемся с инициативами, которые оказывают психологическую и медицинскую помощь.

Политика государства в этом плане катастрофическая. Если в отношении военнослужащих еще есть какие-то гарантии, то гражданские заложники просто предоставлены сами себе. Это нужно менять хотя бы из соображений гуманности, даже не говоря про какие-то права.

Виталий Портников: Когда я веду программы на такие темы, меня охватывает отчаяние. Очень многие люди, наши российские слушатели легко поверят вам. Но многие никогда не поверят в то, что вы рассказываете о Донбассе, потому что существует откровенная пропаганда: «не может там такого быть, там же защищают русских людей». Жила себе обычная область, ничем не отличавшаяся от Брянской или Харьковской, и вдруг там такой кошмар…

Александра Матвийчук: У меня другое профессиональное отчаяние: мы опрашиваем людей, но при этом понимаем, сколько их еще находится в местах несвободы – ведь это до сих пор продолжается. Месяца два назад взяли известного ученого, религиоведа Игоря Козловского.

Я очень хорошо понимаю, о чем вы говорите. Когда мы документируем, когда отправляем альтернативные отчеты в комитеты ООН, представляем их на Парламентской ассамблее Совета Европы, мы не можем это остановить. Это действительно несколько фрустрирует… Именно поэтому мы начали кампанию на полях мюнхенской конференции: мы требуем отпустить всех заложников, и военнопленных, и гражданских. По официальным данным с украинской стороны их 130 человек. Их должны были отпустить еще год назад согласно шестому пункту минских договоренностей.

Виталий Портников: Там четко говорится об обмене всех на всех. Кстати, российская сторона, по крайней мере, в лице ее специального представителя на минских переговорах Бориса Грызлова, настаивает на этом, что должен быть обмен всех на всех. Где же результат?

Александра Матвийчук: Тот же самый господин Грызлов говорит о том, что вначале украинская сторона должна подарить тотальную амнистию людям, которые совершали эти преступления. У нас как у правозащитных организаций четкая позиция: не может быть амнистии за тяжелые преступления. Конечно, лучше мир, чем война, но не бывает мира без справедливости.

Если мы посмотрим на руководителей этих незаконных формирований, которые все это начинали… Как нам сказали российские коллеги в апреле 2014-го: «О, к вам приехали наши эскадроны смерти!». Ими руководили люди, которые до этого были в Абхазии, в Чечне, в Приднестровье, они совершали там то же самое. Они не были наказаны, были амнистированы и теперь продолжают это на Донбассе.

Так что никакой амнистии за военные преступления быть не может. Если честно, мне очень странно, что я не слышу этого от членов нормандского формата, я не слышу такой риторики от Франции, от Германии. По-моему, это не просто нормы национального законодательства – это основной постулат международного гуманитарного права. Если дать такой четкий посыл со стороны не только Украины, но и Франции, Германии, возможно, на оккупированных территориях кто-то бы сейчас задумался. Они же думают, что рано или поздно все они будут амнистированы.

Борис Захаров: Амнистия, с точки зрения права, в данном случае вообще неприменима. Амнистия происходит, когда уже есть приговор, это смягчение наказания. В данном случае речь идет о снятии обвинений по тяжким и особо тяжким преступлениям.

Виталий Портников: Имеется в виду, что по минским соглашениям мы должны амнистировать людей, которые все это творили, исходя из логики российской стороны.

Борис Захаров: Они хотят, чтобы Украина поменяла иерархию и последовательность шагов. Они говорят: выполняйте все свои условия, и тогда мы скажем России: «Что же вы не выполняете свои?». Но логика последовательности шагов именно в том и заключается, что выборы на Донбассе, амнистия и прочие вещи могут произойти только тогда, когда Украина получит эффективный контроль над этими территориями. А это означает, что мы в тупике, что нам нужен другой формат, кроме минского. И минский нужно продолжать.

Виталий Портников: Но люди, которые находятся в этих подвалах, должны быть освобождены в любом случае, вне зависимости от того, какого рода формулы мы будем с вами сейчас обсуждать.

Александра Матвийчук: Минский формат как раз может это исполнить. Если мы говорим о ценности человеческой жизни, то явно, что это должно было быть сделано в первую очередь, и невозможны никакие условия типа «а вот вы сначала дайте амнистию, а вот вы сначала проведите выборы». Именно поэтому наша кампания апеллирует к Франции, Германии, Украине и России: решите этот вопрос сейчас, нельзя обсуждать все другие политические вопросы, пока люди находятся в таких условиях, они могут просто не дожить до следующего этапа переговоров!

Борис Захаров: Там есть люди, которые нуждаются в медицинской помощи, многие из них уже стали хрониками после полученных травм. Их надо немедленно освобождать!

Виталий Портников: Был парад военнопленных, вы о нем тоже упоминаете в своем исследовании – это очевидная разновидность пытки. В Украине никогда не проводилось никаких парадов военнопленных, несмотря на то, что было захвачено огромное количество лиц, сражающихся на стороне незаконных вооруженных формирований в Донецкой и Луганской областях. Это парад показывали по российскому телевидению. У огромной части аудитории это вызвало, к сожалению, не ужас, а восторг.

Александра Матвийчук: Согласного Римскому статуту, это военное преступление. Мы также описываем, что осталось за кадрами этого парада. Военнопленные не хотели выходить добровольно, и для того, чтобы заставить их выйти на этот парад, у них на глазах очень жестоким образом убили несколько человек (тому есть свидетели).

Виталий Портников: Это фактически то, что делали гитлеровцы для своих парадов такого рода.

Борис Захаров: Да, это абсолютно то же самое. К сожалению, Путин каким-то образом смог победить концепцию Поппера об открытом и закрытом обществе, показал, что в относительно открытом обществе, где есть альтернативные источники информации, можно с помощью новых информационных, коммуникационных технологий так промыть людям мозги, так их зомбировать, что возможно создание на территории России субтоталитарного режима.

Виталий Портников: С другой стороны, то, что могут происходить такие вещи, и при этом о них знают, но не обращают внимания, – это как раз результат той гибридной войны, о которой мы говорим. То есть это как бы война и не война, а военнопленные – вроде и не военнопленные, а какие-то люди, которые с оружием в руках пришли воевать против своих соотечественников, и парад – вроде и не парад.

Александра Матвийчук: Я пыталась исследовать влияние российской пропаганды на эскалацию насилия. И это, конечно, вопрос гибридности этой войны, когда совсем ничего непонятно, норма права не соотносится с нормой жизни. Но дело в том, что очень возрос уровень ненависти, идет дегуманизация страны. То есть с этими людьми так можно поступать, потому что «это не люди – это «укропы», хохлы, фашисты, это хунта, которая всех притесняет и пьет кровь российских младенцев».

Если говорить об ответственности… Мы говорили о так называемых «журналистах» – я считаю, что должны быть персональные санкции и разбирательство, установление степени вины и наказание людей, которые разжигают ненависть и войну с помощью создания параллельной реальности.

Виталий Портников: Между прочим, в санкциях цивилизованного мира упоминаются фамилии нескольких так называемых российских «журналистов» из наиболее рьяных и оголтелых пропагандистов. Я думаю, все понимают, что вина пропагандистов за судьбы этих людей очевидна. Мы часто говорим: пропаганда, ну и что? Кто-то чего-то не понял, кто-то сделал другой вывод. А здесь действительно реальный результат пропаганды – это смерть, пытки, издевательства, надругательства и превращение противоположной стороны в «нелюдей».

Борис Захаров: Тут еще проблема в международном праве. На самом деле эти гибридные войны не помещаются в современную систему безопасности, в современное правовое пространство. На эти вызовы нужны адекватные ответы. В июне 2014 года я предложил принять пакет законов о гибридной войне, потому что украинская власть никак не могла ответить на вопрос: что вообще происходит? Сказать «война» и объявить военное положение – страшно, потому что тогда Россия может начать широкомасштабную военную кампанию. «АТО» – выбрали эту формулу, но она абсолютно не подходит с правовой точки зрения. Из-за этой формулы мы имеем массу негативных последствий и на международном уровне, и по международному праву тоже.

Неплохо было бы в тот момент и даже сейчас, уже опаздывая, все равно принять такой пакет законов сначала на национальном уровне, назвать все своими именами, смоделировать ситуации и описать отступление от конвенций в соответствии с этими смоделированными ситуациями. А после этого – собрать международного конференцию в Киеве и заявить на весь мир о том, что нужно вносить изменения и принимать новые конвенции о гибридной войне, которые учитывают современное положение вещей.

Александра Матвийчук: Мне кажется, проблема даже не в том, что существующие международные конвенции не учитывают всех аспектов гибридной войны, а в том, что никто не хочет реально решать вопрос с этим вызовом. Международное сообщество всеми силами пытается заморозить этот конфликт. Амнистия? Хорошо, пусть будет тотальная амнистия. Выборы? Понятно, что они будут контролироваться Российской Федерацией, но де-факто в Украине мы своим собственным избирателям можем сказать, что все кончено. Подумаешь, будут умирать люди – вся планета вообще очень небезопасна, люди умирают…

Самая большая проблема в том, что мировое сообщество не хочет решать эти проблемы, надеется, что они как-то сами рассосутся. Но проблемы никуда не исчезают, они только нарастают. Я напомню, что Украина – это уже очередная точка на земном шаре, где были созданы такие «серые зоны». Мы живем в очень взаимосвязанном мире. Европа или другие стран не могут оградиться заборами. Мы уже видели, как это было, на примере войны в Сирии. Проблемы все равно нас найдут, если их не решать.

Источник: Радио Свобода, 16.04.2016

Раньше она старалась избегать полицейских. Сегодня она их обучает

Апрель 11, 2016

Александра Матвийчук раньше старалась избегать полицейских. Являясь участником акций в защиту прав человека, она, как и многие другие украинцы, не понаслышке знала о чрезмерном применении силы полицией.

Сегодня активист гражданского общества Александра Матвийчук обучает сотрудников новой патрульной полиции Украины ненасильственным способам взаимодействия с населением.

По словам Александры, до Евромайдана – имевших место в Украине с ноября 2013 по февраль 2014 года протестов с требованием установить более тесные связи с Европой – полиция руководствовалась лишь приказами начальства. Теперь, говорит она, сотрудники призваны служить людям и принимают самостоятельные решения.

“Патрульная работа полиции требует быстроты мышления, – уверена активист. Ее сотрудники не только должны знать национальные законы и международные стандарты, но и оперативно действовать, чтобы контролировать ситуацию. От этого могут даже зависеть человеческие жизни”.

Защита прав человека

Александра Матвийчук продолжает деятельность, направленную на защиту прав человека в Украине. В Киеве она возглавляет неправительственную организациюЦентр гражданских свобод  и вместе с другими правозащитниками настойчиво призывает правительство к проведению реформ, гарантирующих свободу слова, свободу мирных собраний и соблюдение прав гражданских активистов в целом.

Помощь оставшимся в живых

Александра поддерживает общественную инициативу “Евромайдан-SOS”, созданную во время событий Евромайдана для поиска пропавших без вести в результате жестокой расправы правительства Януковича с мирными демонстрантами. Арестованным тогда участникам акций протеста оказывалась юридическая помощь.

Сегодня роль “Евромайдана-SOS” значительно расширилась. В рамках инициативы созданы правозащитные агентства. В зонах конфликта в восточной Украине, на прилегающей к ним территории, а также в оккупированном Россией Крыму работают мобильные группы. “Мы ездим туда и документируем все, что там происходит, работаем с заложниками и жертвами пыток”, – рассказывает Александра.

В мае 2015 года Центр гражданских свобод и “Евромайдан-SOS” выступили организаторами кампании #LetMyPeopleGo (“Освободите моих сограждан”). Цель кампании – помочь украинским гражданам, которых за политические взгляды держат в заключении в России и оккупированном Россией Крыму. В ее ходе привлекается общественное внимание к делам восьми заключенных в Крыму и тринадцати – в России, в том числе к делу украинской летчицы Надежды Савченко.

Александра Матвийчук с Дэниелом Бэером и Жанной Немцовой (U.S. Mission to the OSCE)
Матвийчук (слева) с постоянным представителем США в ОБСЕ Дэниелом Бэером и Жанной Немцовой, дочерью убитого российского оппозиционера Бориса Немцова (U.S. Mission to the OSCE)

Недавно постоянный представитель США в ОБСЕ Дэниел Бэер вручил Александре Матвийчук Премию защитника демократии, которая присуждается этой организацией за вклад в проведение реформ, обеспечение подотчетности и за достижения в борьбе за права человека и верховенство закона. Бэер заявил, что “восхищается такими людьми, как Александра Матвийчук, ее приверженностью единой демократической процветающей европейской Украине”.

Гражданский активист, со своей стороны, считает борьбу за права человека глобальной задачей, не ограниченной лишь Украиной. Она подчеркивает: “Мы живем во взаимосвязанном мире… и не можем строить заборы и закрывать глаза на реальные проблемы с соблюдением прав человека во всем мире”.

Раньше она старалась избегать полицейских. Сегодня она их обучает

Майдан еще не победил

Июль 23, 2014

Александра Матвейчук, председатель правления Центра гражданских свобод, координатор Евромайдан SOS в эксклюзивном интервью «Республике» вспоминает о четвертом в своей жизни Майдане и размышляет, куда нужно двигаться Украине, чтобы стать демократическим государством.

— Александра, расскажите, пожалуйста, чем занимается Центр гражданских свобод?

— Наша организация занимается защитой фундаментальных прав и свобод. В нашем фокусе свобода слова, свобода мирных собрания и объединений, противодействие дискриминации, защита правозащитников. Мы работаем не только в Украине. Ведь права человека, как известно, не имеют государственных границ. Если авторитарные режимы на постсоветском пространстве тесно сотрудничают между собой, чтоб удушить гражданское общество, нам, правозащитным организациям, тоже следует работать над созданием солидарной международной платформы.

— Как обстоят дела с гражданскими свободами в Украине сегодня?

— Украина сейчас столкнулась с новой реальностью — военной оккупацией Крыма и «неоглашенной» войной, которую ведет Россия на Востоке Украины. В таких условиях очень тяжело идти по выбранному народом демократическому пути развития — реформировать милицию, проводить люстрацию судей, искоренять коррупцию и т.д.

Сама ситуация с правами человека разнится в зависимости от региона. Есть Донбасс, где идут военные действия, где поддерживаемые Россией незаконные военные формирования ведут политику террора среди мирного населения, пытают и похищают гражданских. Есть Крым, где де-факто введено российское репрессивное законодательство, где запрещают даже молитвенный молебен крымских татар в годовщину депортации. Остальные регионы готовятся к защите от внешней агрессии, но нужно отметить, что там ситуация с соблюдением правами человека нормализуется.

Собственно говоря, мы живем в очень интересный исторический период. С конца Второй мировой войны не было прецедента, чтоб государство «отжало» у другого часть территории и официально присоединило ее к своей. И тут вопрос не только в том, что должна в такой ситуации делать Украина. Тут вопрос в том, что должны в такой ситуации делать другие страны? Сбитый террористами пассажирский лайнер и смерть 298-ми человек еще раз продемонстрировали, что в этом хрупком мире все взаимосвязано.

—  В Вашей жизни было четыре Майдана, расскажите, как Вам, такой молодой, это удалось? Вы говорили о преследованиях — Вас и близких, в чем это заключалось?

— Во время оранжевой революции я была студенткой юридического факультета. Символом революции был оранжевый цвет. Помню, я одела эту ленточку еще тогда, когда мало кто ее носил. И подумала: теперь я должна вести себя так, чтоб никто даже не усомнился в моей порядочности. Потому что на мне эта вот ленточка, и по мне будут судить о людях, которые поддерживают демократию.

На выборы я пошла наблюдателем. Когда на участке закончился подсчет голосов, меня забрала к себе женщина с избирательной комиссии. Помню, рано утром мы сидим перед телевизором, где с экрана объявляют победу Януковича. И обе плачем. И тут по телевизору сообщают, что какие-то люди в знак протеста собираются на Майдане. И я пошла.

Потом был Налоговый (против удушения малого бизнеса), Мовный (против русификации), теперь Евромайдан. Главное, что я поняла: никто не застрахован, что Украине в ее пути становления как демократичному государству не понадобится еще один. Но мы должны создать гарантии, что никакой власти больше не придет в голову расстреливать безоружных людей на улицах.

Во время Евромайдана все были под прицелом. Власть вела террор жестокий и беспощадный, его жертвами могли стать все, даже случайные люди. В моем случае были и бандиты у дома, и «приглашение» в Генеральную прокуратуру. Помню, меня спросили, готова ли  я сесть. Я честно сказала, что многие люди считают себя к чему-то готовыми, пока судьба не проверит их готовность. То есть самой интересно. А про себя подумала, у меня была чудесная жизнь, которая подарила мне встречу с очень замечательными людьми, я делала то, во что верила. Единственное, что не успела, так это родить детей. Вот закончится война, и этим займусь.

— Где Вы были и что делали во время февральских трагических событий? Что можете рассказать о них?

— В офисе Евромайдан SOS. На тот момент мне уже нельзя было возвращаться домой. Помню, как раз накануне волонтеры  пошли на Майдан и опять раздали телефоны наших горячих линий. Но когда это все началось и нам начали звонить, что людей расстреливают, мы ничего не могли сделать. Мы же правовая помощь. Тогда волонтеры поехали в морги, больницы, и места, куда приносили убитых. Мы боялись, что власть уничтожит тела, и спешно составляли списки. Поэтому мы одни из первых знали, что убитых не десять и не двадцать.

И тут мне позвонил мой муж. Он сказал: «Ты же понимаешь, что я на Майдане?» Я сказала, что, конечно, понимаю. Хотя мне хотелось сказать: пожалуйста, беги оттуда. Но как я могла? У большинства из находившихся на Майдане были семьи. Я только спросила, есть ли у него бронежилет. Он засмеялся, и сказал, что они бесполезны. Мы попрощались. Помню, вышла из офиса на пятнадцать  минут, чтоб прийти в себя, а потом вернулась к работе.

Честно, мне и сейчас очень тяжело проходить по улице Институтской, где убивали людей. Многих я теперь знаю по именам, и мне до сих пор почему-то неловко, что мы выжили, а они нет.

— Как пришла идея создать Евромайдан SOS и с какими проблемами пришлось столкнуться? Кто эти люди, которые занимались поисками?

— В субботу 30 ноября прошлого года наша организация должна была проводить семинар для активистов из регионов. Понятное дело, что когда все доехали и узнали, что пару часов ранее милиции жестоко избила студентов на Майдане, было не до семинара.

Люди были подавлены, большинство порывалось пойти на Михайловскую площадь, где собирался митинг. Но мы решили подумать, чем мы, как правозащитники, могли бы быть в такой ситуации полезны. Ведь на тот момент было много пострадавших людей, и не понятно, оказывалась ли им правовая помощь.

Около десяти часов утра мы открыли страницу Евромайдан SOS в «Фейсбуке» и опубликовали два поста. Первый с номерами наших горячих линий. Второй  — с просьбой к  адвокатам, которые готовы оказывать бесплатную правовую помощь, откликнуться. И все заработало.

Во время Евромайдана количество звонков в день (а мы принимали из круглосуточно) могло достичь несколько тысяч. Только в нашем официальном списке были контакты более 400 адвокатов, которые согласились днем и ночью работать pro bono. Но Евромайдан SOS не состоялся бы, если бы нас не поддержали сотни волонтеров и активное фб-сообщество Евромайдан SOS.

Важно отметить, что большинство из этих людей никогда до этого не занимались никакой гражданской активностью. Просто когда настал критический момент, они не остались равнодушными. Евромайдан дал возможность проявить людям свои самые хорошие черты. Поэтому его и называют Революцией Достоинства.

— Каким образом Майдан SOS занимался розыском людей? Скольких удалось найти? Сколько числятся пропавшими без вести?

— За время Евромайдана всего через список пропавших прошло до тысячи человек. Большинство из них очень быстро находились. На поиски других требовались дни, недели, месяцы. Ведь раненых привозили и в подпольные больницы, оборудованные за счет пожертвований, вывозили в другие города, страны, чтоб уберечь их от преследования. Кого-то без сознания, кого-то без телефонов. Родственники звонили нам. Ну не в милицию же им было тогда обращаться.

Кто-то из списка пропавших переходил  в список убитых. Сейчас мы ищем более чем тридцать человек, пропавших во время Евромайдана.

—  Очень много говорят о том, что с Майдана похищали  людей и устраняли их, что  можете сказать об этом? Известно Вам о таких случаях?

— Могу рассказать о случае похищения моего хорошего знакомого Игоря Луценка. До Евромайдана я знала его как одного их лидеров движения «Сохраним старый Киев», они боролись за сохранение зеленых зон и памятников архитектуры в городе. Его выкрали неизвестные люди (так называемые «титушки», что сотрудничали с милицией) прямо из больницы вместе с ученым-сейсмологом Юрием Вербицким. Юрий на Майдане получил ранение в глаз. Не лишне заметить, что милиция тогда любила стрелять прицельно по глазам, у нас более 50-ти таких пострадавших.

Ту ночь я провела на телефоне с братом Юрия. Обоих украденных пытали, потом по-отдельности вывезли в лес. Игорь смог выбраться и выжить. Юрий нет.

— Что стало с этой организацией после того, как Майдан победил?

— Майдан еще не победил. Нам надлежит реформировать страну, не перекладывая это только на плечи политиков, выгнать за государственные границы российские бандформирования, вернуть оккупированный Крым. Поэтому Евромайдан SOS продолжает работать и помогать людям. Правда, в зону военный действий адвокатов не пошлешь, поэтому наши методы изменились. Сейчас мы формируем правозащитные миссии и мобильные группы, ездим и документируем, работаем с заложниками и жертвами пыток.

— Александра, как Вы считаете, правильно ли то, что майдановцы не расходятся. Что они хотят, по Вашему мнению?

— Евромайдан SOS по этому поводу сделал заявление. Мы написали, что если раньше выйти на Майдан было обязанностью  каждого честного человека, то теперь есть много реальной работы, и ее кому-то нужно делать. Импульс Майдана, то есть демократические преобразования, должны дойти до каждого самого маленького села. Я уже не говорю про войну на Востоке.

— Как Вы думаете, что нужно сегодня стране, чтобы не утратить тот импульс, который дал ей Майдан и развиваться дальше?

— Вы знаете, Майдан закончился, а гражданская активность не падает. Просто в условиях войны это не очень видно внешнему наблюдателю. Люди работают в разных инициативах: проводят расследование преступлений на Майдане, помогают раненым, возят обеспечение военным, контролируют парламент, чтоб он проводил необходимые стране реформы.

Уверена, придет время, и весь мир будет изучать наш уникальный опыт самоорганизации, когда обыкновенные люди объединяются и выполняют по сути функции государства. После Евромайдана у нас осталась  «Небесная сотня». Но на героях не выедешь, подпирать плечами общественные институты должны все. И мы это понимаем.

Источник, 22/07/2014

Результаты поиска:

Судьба «узников Кремля»: что делать с украинцами, ставшими заложниками РФ

Декабрь 25, 2016

«Одна из российских адвокатов, когда увидела, в каком состоянии находится ее клиент, пришла к следователю с прямым вопросом: «Что Вы с человеком сделали?», на что он ей говорит: «Что Вы хотите, у нас со времен Ивана Грозного методы следствия не поменялись».

Пытки, которые применяют к украинцам, ставшими узниками или заложниками России, начинаются на этапе расследования, когда из задержанных пытаются выбить показания, отмечает правозащитник, координатор общественной инициативы Евромайдан-SOS и председатель правления Центра гражданских свобод Александра Матвийчук. Все это, по ее словам, сопровождается изоляцией узников от родных, независимых адвокатов, украинского консула. «Все ужасы, о которых рассказывает Геннадий Афанасьев – ток, удушение противогазом, – происходили на этапе следствия», – подчеркивает Матвийчук.

Она добавляет: украинцев, ставших заложниками Кремля, можно поделить на три условные группы. Во-первых, те, кто проходит по сфабрикованным процессам с политическими мотивами в РФ и на территории Крыма. Во-вторых, находящиеся в подвалах на неподконтрольной Украине территории Донбасса. В-третьих, больше 5 миллионов граждан, которые проживают на оккупированной территории. «Речь идет о 2,5 миллионах людей в Крыму и 3 миллионах в «серой зоне» на Донбассе», – объясняет правозащитник.

Подробнее об особенностях освобождения представителей каждой их групп и том, где ситуация с «узниками Кремля» наиболее критичная, в интервью FaceNews рассказала Александра Матвийчук.

На какие группы Вы делите «узников Кремля»? И почему в вопросе их освобождения важно говорить об условных группах?

Почему мы объединяем людей в эти довольно таки условные группы? Понимание, кто эти люди, и в какой группе они находятся, помогает нам определить, что можно и нужно делать в конкретной ситуации.

Когда мы говорим о «заложниках Кремля», то к первой группе принадлежат люди, которые проходят по сфабрикованным уголовным процессам по политическим мотивам в России и в оккупированном Крыму. Понятно, что там нет независимого правосудия. Но там есть здание, где написано «суд», там есть человек в мантии, который называет себя судьей. С правом на справедливый суд это ничего общего не имеет, но есть хотя бы какие-то симулякры. В таких случаях адвокаты отрабатывают все правовые и процессуальные возможности, и делают все, что в их силах на уровне Российской Федерации, а потом продолжают работу с международными структурами, например, Европейским судом по правам человека.

Вторая группа «заложников Кремля» – это люди, находящиеся в подвалах оккупированной части Донецкой и Луганской областей. Даже если незаконные вооруженные формирования предъявляют им обвинения в нарушении статей Уголовного кодекса еще советского режима, понятно, что здесь вообще нечего говорить даже о квазиправовой процедуре.

Вместе с коллегами мы опрашивали 165 людей и записывали свидетельства. Людей держали в подвалах, гаражах, собачьих вольерах, канализационных люках. Каждый второй гражданский сказал, что был поддан пыткам. И нужно понимать, что речь идет не просто про избиения. Это и изнасилование, электрический ток, отрезание пальцев, простреливание частей тела. Мы зафиксировали многие ужасные вещи, которые делали люди с автоматами, поскольку почувствовали полную безнаказанность. Интересно, что 16% гражданских лиц, которых мы опросили, сказали, что были прямыми свидетелями, когда во время так называемых очных ставок или допросов людей забивали насмерть. Все это мы задокументировали и передали в Международный уголовный суд в Гааге.

Третья категория, о которой я бы говорила как о заложниках Кремля, это 5,5 миллионов людей, проживающих на оккупированной территории, независимо от того, как они сами относятся к оккупации. Речь идет о 2,5 миллионах людей в Крыму и 3 миллионах в «серой зоне» на Донбассе. Последние, например, не имеют никакой возможности защитить от произвола человека с автоматом свою собственность, здоровье, свою жизнь и жизнь близких.

Что касается Крыма, то мы видим, что не существует никакой возможности защититься от политических преследований. Это начинает чувствовать на себе даже пророссийски настроенная часть населения, те, кто радовались аннексии. Однако они привыкли, что под украинской юрисдикцией имели право на мирное собрание, а теперь, когда они выходят протестовать против закрытия кадетского корпуса с портретами Путина, их избивают и привлекают к административной ответственности. Россия, которую они видели с телевизора, неожиданно оказалась совсем иной Россией, которая воцарилась на полуострове.

О третьей категории тоже нужно говорить, потому что они требуют нашей защиты. Прямо сейчас у Украины очень ограничены возможности непосредственно повлиять на то, что происходит с конкретным человеком или группой людей, но это не является для нас оправданием ничего не делать. Нашей стране нужно использовать существующие международные механизмы либо, если таковых нет, создавать новые.

Последние годы показали, что Украине сложно противостоять России на международном уровне. Например, у федерации есть право вето в Совете Безопасности ООН. Кроме того, около года назад РФ приняла решение, согласно которому может избирательно выполнять решения Европейского суда по правам человека. Какие международные механизмы могут помочь повлиять на Россию?

Это вопрос о том, что нам нужно иметь стратегию, в которой будут предусмотрены в комплексе правовые, дипломатические, экономические и иные действия. Но такой стратегии у Украины, к сожалению, нет. И это проблема.

Вы правильно заметили: летом прошлого года в России закрепили процедуру, которая должна постараться предать легальный вид нарушению международных обязательств, и теперь они сами решают, какое решение Европейского суда исполнять, а какое – нет. Когда Россия начинает демонстрировать подобное, ситуация переходит из правовой плоскости в дипломатическую. И украинские дипломаты должны говорить: если право не действует, и Россия не понимает резолюции ПАСЕ, предписания Комитета ООН или решения Европейского суда, то давайте говорить с ней языком, который она понимает. Если Россия не исполняет решения Европейского суда, давайте говорить об ужесточении санкций. Это все должно действовать в комплексе.

Пока у нас нет полноценной стратегии в вопросе «узников Кремля», часть задач государства ложится на плечи общественных активистов. Вы являетесь одним из инициаторов кампании LetMyPeopleGo, которая курирует тему освобождения российских заложников. Кто входит в этот список?

В списке LetMyPeopleGo – граждане Украины, которые удерживаются по политическим мотивам в местах несвободы в России и в оккупированном Крыму.

Сколько людей сейчас входит в список?

Это очень болезненный вопрос, потому что иногда очень тяжело определить присутствие политического мотива. Например, правозащитники говорят, что с Крыма были незаконно перемещено 2 200 заключенных. Откуда я знаю, все ли они были законно осуждены или нет? Зная, как работает авторитарная система, предполагаю, что многие незаконно. Но то, включаем ли мы в список человека, зависит еще и от того, есть ли в деле политический мотив.

Летом мы говорили о 28 людях, потом добавилась «группа Панова». Мы встречались с адвокатом, и сейчас ждем материалы дела. Похоже на то, что они будут включены в наш список, но мы хотим посмотреть материалы. Второй пример – журналист Роман Сущенко, к материалам его дела вообще нет никакого доступа, потому что оно проходит по статье «шпионская деятельность» и засекречено. Как быть в этом случае? Все указывает, что очень похожее на дело Юрия Солошенко, Валентина Выговского, но всегда есть риск, потому что проверить невозможно (на момент выхода статьи «группа Панова» и журналист Роман Сущенко были включены в список кампании, – FaceNews).

Когда те, кого удалось освободить из плена, рассказывают, что им пришлось пережить, становится по-настоящему страшно. Например, пытки, о которых говорил Геннадий Афанасьев. Где сейчас наиболее критическая ситуация в аспекте обращения с нашими узниками?

То, что рассказывал Геннадий Афанасьев, и через что прошли достаточно многие люди из списка, началось не во время отбывания наказания, а намного раньше, во время так называемого расследования. Тогда их изолировали от родных, не допускали независимых адвокатов, украинского консула, и пытали, чтобы выбить признания. Все ужасы, о которых рассказывает Геннадий Афанасьев – ток, удушение противогазом, – происходили на этапе следствия. Одна из российских адвокатов, когда увидела, в каком состоянии находится ее клиент, пришла к следователю с прямым вопросом: «Что Вы с человеком сделали?», на что он ей говорит: «Что Вы хотите, у нас со времен Ивана Грозного методы следствия не поменялись».

Поэтому здесь нужно следить, что происходит с человеком на этапе следствия, что происходит с ним во время судебного процесса и что происходит после вынесения приговора. Эти этапы имеют свои особенности. Во время следствия, как я говорила, существует проблема искусственной изоляции, а во время отбывания заключения очень тяжело с получением любой информации, тогда о человеке постепенно забывают. Здесь задача общественности – не забывать, постоянно напоминать о том, что человек сидит. Это повышает шансы на то, что его выпустят.

Касательно того, кто находится в наихудшем состоянии, то из того, что нам известно, мы можем отдельно выделить Станислава Клыха. Пытки не проходят для людей бесследно, и, к сожалению, он потерял психическое здоровье. Это стало очевидным для всех, когда он отказался от независимого адвоката, которая боролась за его освобождение, и сказал, что хочет, чтобы его защищал Стас Михайлов, Пелагея, Шура или Зверев. Ему присудили двадцать лет, при этом медико-психологическая экспертиза, которая проводилась в Чечне, признала его абсолютно психически здоровым. Естественно, он сейчас в очень тяжелом состоянии.

Александра, вряд ли Вас удивило, что апелляция по делу Карпюка и Клыха, которая рассматривалось в Верховном суде России около месяца назад, оставила в силе приговор об осуждении их на 22,5 года и 20 лет.

Никакой надежды на правовое решение нет. Есть надежда, что руководство России вследствие международного давления примет политическое решение их выпустить. И тогда их обменяют, помилуют, экстрадируют либо найдут любой другой правовой механизм, чтобы, сохранив лицо, Россия могла вернуть их домой.

Материал опубликован 05.12.2016 на сайте Facenews: https://www.facenews.ua/articles/2016/310615/

Украинофобия в Крыму. На что делает ставку Кремль

Июнь 24, 2016

Реинтеграция Крыма – это не только возвращение территории. Ключевой элемент стратегии — люди. И Россия это хорошо понимает, поэтому прикладывает усилия, чтобы нам было некого возвращать: воспитывает украинофобию через телевизор, изменяет демографический состав населения, что само по себе является военным преступлением. И ко всему — методично уничтожает независимое гражданское общество, которое должно стать одним из ключевых факторов реинтеграции. Сохранить его хоть в каком-то виде – наша задача.

Уже более двух лет мы ведем мониторинг политических преследований в оккупированном Крыму. Арсенал репрессий достаточно широк: людей арестовывают, в их домах проводят обыски, запрещают проведение мирных собраний, фабрикуют уголовные и административные дела. Оккупационная власть не брезгует похищениями, запугиваниями, избиениями и пытками. Россия последовательно вытесняет активных людей с территории полуострова или заставляет их замолчать.

В ситуации, когда прямо повлиять на ситуацию достаточно трудно, а международное сообщество ограничивается только гневными резолюциями, простых путей сохранения остатков гражданского общества на полуострове просто не существует. В то же время, есть несколько направлений работы.

Во-первых, надо преодолевать информационную изоляцию Крыма. Люди на полуострове должны иметь возможность получать отличную от прокремлевской информацию доступным для них языком. Параллельно должны быть даны инструкции относительно того, как обойти блокировку сайтов, если речь идет о вещании в интернете. Различные вопросы Крыма должны быть в топе политической повестки дня, о них должна писать украинская пресса. Следует развивать связи с религиозными, профессиональными, культурными сообществами на темы, которые составляют предмет их интереса. Людям, которые сохранили украинское гражданство, следует максимально упростить административные процедуры методами онлайн-управления.

Во-вторых, крымская молодежь должна иметь доступ на льготных условиях к образованию на материковой Украине. Учебные заведения разного уровня должны внедрить дистанционные программы, ориентированные на Крым. Нужно увеличить количество специализированных учебных заведений, вроде перемещенного в Киев Таврического университета, которые бы учитывали разницу в школьных программах Украины и России. Их следует рассматривать в качестве коммуникаторов с Крымом, ведь у студентов остаются друзья и семьи на полуострове, а также как базу для формирования крымской элиты. Учиться в этих заведениях должно быть престижно.

В-третьих, Украина должна научиться защищать людей, которые остались один на один с оккупантами. Нужно определиться с рамками работы для российских правозащитников в Крыму, которые могут подключиться к практической защите преследуемых людей на месте. Кейсы людей, преследуемых путинским режимом, должны постоянно звучать на уровне международных организаций. Причастные к этим преследованиям должны расширять список персональных санкций. Органы государственной власти должны осуществлять эффективное расследование и собирать доказательства по этим фактам. Также нужно разработать программу поддержки таких людей на территории материковой Украины.

В общем, отсутствие продуманной политики в отношении оккупированного Крыма может существенно усложнить в реинтеграцию этих территорий в будущем. Украине нужно перевести на язык практических действий слова Олега Сенцова “моя страна меня не бросит” и посылать четкий сигнал людям о том, что она за них борется.

Автор: Александра Матвийчук, правозащитница, координатор общественной инициативы Евромайдан-SOS и председатель правления общественной организации Центр Гражданских Свобод

Источник: Новое время, 23.06.2016

Донбасское бесправие

Апрель 17, 2016

Украинские правозащитники рассказывают о свидетельствах жертв из мест незаконного заключения на территории районов Луганской и Донецкой областей, которые находятся под контролем незаконных вооруженных формирований. Правозащитники опросили 162 человек, вышедших из плена. Среди опрошенных были и военные, и гражданские. Как правило, это местные люди, которые по различным причинам попадают в места несвободы.

Вывод правозащитников: с пытками столкнулся каждый второй опрошенный гражданский и 86% военнослужащих во всех этих 79 местах несвободы. 16% (и больше 33% военнослужащих) сказали, что они были свидетелями того, как на их глазах людей забивали до смерти. Все это указывает на то, что это не какие-то казусы, эксцессы, переборы на местах, а умышленная политика, это действительно система подпольных, неофициальных мест несвободы. Власть в незаконных вооруженных формированиях использует метод террора против гражданского населения для того, чтобы удержать контроль над территорией.

Виталий Портников: У меня в руках исследование – свидетельства жертв из мест незаконного заключения на территории тех районов Луганской и Донецкой областей, которые находятся под контролем «российских сепаратистских войск», как называет их президент Соединенных Штатов Барак Обама. Авторы этого исследования сегодня в нашей студии: это Александра Матвийчук, председатель правления Центра гражданских свобод, и Борис Захаров, руководитель адвокационного центра Украинского Хельсинкского союза по правам человека.

Александра Матвийчук: Мы опросили 162 человек, вышедших из плена. Мы имеем информацию о том, каковы условия содержания и обхождения с людьми, которые находятся в 79 местах несвободы. Когда мы говорим «люди в подвалах», это не метафора, потому что большинство из этих 79 мест не предназначены даже для кратковременного пребывания человека. Это действительно полуподвальные помещения, подвалы в административных зданиях, даже собачьи клетки, вольеры в обиходе незаконных вооруженных формирований, которые удерживают людей.

Среди опрошенных были и военные, и гражданские. Как правило, это местные люди, которые по различным причинам попадают в места несвободы. Наш вывод: с пытками столкнулся каждый второй гражданский, опрошенный нами, и 86% военнослужащих во всех этих 79 местах несвободы. 16% (и больше 33% военнослужащих) сказали, что они были свидетелями того, как на их глазах людей забивали до смерти. Все это указывает на то, что это не какие-то казусы, эксцессы, переборы на местах, а умышленная политика, это действительно система подпольных, неофициальных мест несвободы. Эта, условно говоря, власть в незаконных вооруженных формированиях использует метод террора против гражданского населения для того, чтобы удержать контроль над территорией.

Виталий Портников: Борис, существуют в этой ситуации какие-то правозащитные возможности, может быть, хотя бы с российской стороны?

Борис Захаров: Те врачи, которых пускают к заложникам, являются подконтрольными, они не допускают никакой независимой медицинской экспертизы.

Александра Матвийчук: У нас был блок вопросов по поводу того, оказывалась ли медицинская помощь. Военнопленных брали иногда в тяжелом состоянии, гражданских лиц тоже потом доводили до очень тяжелого состояния, и была необходима медицинская помощь. Функции медбратьев часто выполняли те же самые охранники. Например, опрошенный нами Александр Грищенко открыто рассказывает: он ветеринар, он сам подручными средствами зашивал раны своим сокамерникам.

Виталий Портников: Вы говорите о военнослужащих, но тут очень важно понять, что происходит с гражданскими лицами.

Александра Матвийчук: То, что каждый второй гражданский человек, который попадал в места несвободы, подвергался пыткам, – это не что иное, как преступление против человечности. Мы пытались выяснить, какие категории лиц и по каким причинам попадают под такое обхождение, но главный наш вывод: нет ни одного алгоритма действий, который помог бы не стать жертвой такого обхождения.

Виталий Портников: Я видел в этом исследовании свидетельства о принудительных пресс-конференциях для российских СМИ.

Борис Захаров: Их пытают, чтобы вынудить дать интервью, которое дается сразу буквально сразу после пытки.

Александра Матвийчук: Опрашиваемая мною лично девушка была на четвертом месяце беременности. Ее били железными прутами, хотя она говорила, что беременна. Ей отвечали: «Ты еврейка, да еще проукраинских взглядов, твой ребенок не имеет права на жизнь». Она уехала из Украины, и я очень надеюсь, что с ней и с ее ребенком все хорошо.

А у второй беременной женщины, которую мы опрашивали, в результате побоев там же случился выкидыш. Ей сказали: «Мы дадим тебе билет на свободу, но ты должна признать, что ты снайпер батальона «Торнадо», сказать про это нашим коллегам, российским журналистам». Приехал, если я не ошибаюсь, телеканал «Россия-1». Мы это зафиксировали в отчете, нашли эти интервью. Она свидетельствует: когда к ней подошли так называемые журналисты, ее попросили сесть так, чтобы не было видно, что она в положении.

Виталий Портников: Это, кстати, старая российская история: во время чеченской войны были «литовские снайперы-женщины», которых никто никогда не видел.

Вам не кажется, что вне Украины, в мире (я уже не говорю о России) мало информации о том, что там происходит?

Борис Захаров: Мы пытаемся ее доносить. Этот отчет ООН официально взял для распространения по своим каналам.

Виталий Портников: С несовершеннолетними происходит что-то похожее?

Александра Матвийчук: К сожалению, происходит. У нас осталась за гранью исследования абсолютно отдельная тема – сексуальное насилие. Мужчины нам рассказывали про сексуальное насилие по отношению к женщинам, которые удерживались вместе с ними, а женщины – нет. Отдельные случаи, которые мы зафиксировали, опять же, из рассказов: девушку отдали в качестве подарка на передовую, и это происходило несколько раз, то есть ее туда отдавали и возвращали. Она была несовершеннолетняя, ей на вид дают 14-15 лет.

Виталий Портников: Каков уровень гласности в Донецкой и Луганской областях?

Борис Захаров: Там вообще нет никакой гласности, все это передается исключительно из уст в уста. Там полная атмосфера страха. По сути, там тоталитарный режим в военное время.

Виталий Портников: Но есть люди, которые не боятся туда возвращаться – это тоже факт.

Борис Захаров: Да.

Виталий Портников: Когда затихли обстрелы, когда вся эта ситуация остановилась на точке замерзания, мы увидели, что многие вынужденные переселенцы возвращаются в свои дома.

Борис Захаров: В этом, кстати, есть очень большая вина Украины, которая не может обеспечить условия внутренне перемещенным лицам на территории, подконтрольной ей.

Александра Матвийчук: К сожалению, я столкнулась с тем, что в Киеве не знают о происходящем в Донецке, причем не знают даже журналисты и гражданские активисты. Список взятых в плен, в подвал, пополняется и пополняется за счет людей, которые поехали проведать своих родных, абсолютно не понимая, что там происходит. Видимо, они не читают эти доклады, не слушают наши передачи. Более того, недавно одна журналистка в Киеве говорила мне, что хотела бы поехать и негласно поработать в Донецке журналистом. Она спрашивала меня, как там ситуация с задержаниями… Чего мы хотим от людей на оккупированной территории, если здесь, в Киеве журналисты ничего не знают?

Борис Захаров: До октября 2015 года 121 тысяча внутренне перемещенных лиц вернулись на оккупированные территории. ДНР заявляет, что к ним вернулись полмиллиона. Естественно, этим цифрам верить нельзя.

Виталий Портников: Кто охраняет все эти подвалы?

Александра Матвийчук: В 40% случаях люди утверждают, что те, кто непосредственно руководил избиениями, присутствовал при допросах и организовывал места несвободы, это российские военнослужащие. Мы не беремся судить, были это рядовые кадровые военные или наемники, но они утверждают, что это были российские граждане. Они сами так представлялись, называли свое воинское звание, либо рассказывали, откуда приехали, либо говорили: «Ты, украинская свинья, я приехал тебя защищать, а ты такое делаешь!». По статистике выходит, что остальные – это местные, граждане Украины. Все это указывает на цепочку подконтрольности так называемых Луганской и Донецкой народных республик Российской Федерации.

Виталий Портников: Насколько украинская пенитенциарная система, система задержания лиц, которые по ту сторону войны, более подконтрольна, более государственна? Можем ли мы говорить о том, что в украинских местах лишения свободы не может происходить такого?

Борис Захаров: Пенитенциарная система еще не реформирована. У нас присутствует незаконное насилие в органах внутренних дел и в пенитенциарной системе. Харьковская правозащитная группа проводила исследование совместно с харьковским Институтом социологии. Несмотря на войну, несмотря на увеличение агрессии в обществе, у нас по сравнению с 2011-12 годами в два раза уменьшилось количество пыток и жестокого обращения, незаконного насилия в милиции. Если раньше около миллиона человек в год подвергались незаконному насилию, а пыткам – 120 тысяч, то сейчас около полумиллиона подвергаются незаконному насилию и где-то 62 тысячи – пыткам и жестокому обращению.

Александра Матвийчук: Мы как правозащитная организация требуем от украинской власти соблюдения всех стандартов и реформирования этой сферы, потому что грубые нарушения, жестокое обращение, к сожалению, имеют место. Также есть проблема с нарушениями со стороны украинских формирований в неофициальных местах несвободы. Конечно, нельзя даже сравнивать масштабы, но мы же не измеряем права человека в процентах. Украинское государство тем и отличается от незаконных вооруженных формирований, что оно должно расследовать каждый такой случай и привлекать виновных к ответственности.

Борис Захаров: Государство борется с этой проблемой – может быть, пока еще недостаточно эффективно, но, поскольку есть политическая воля к проведению этих реформ, к расследованию фактов жестокого обращения и пыток, рано или поздно эта проблема будет если не полностью побеждена, то сведена к минимуму.

Что касается захваченных частей Донецкой и Луганской областей, то там эффективный контроль осуществляет Россия, это на самом деле оккупированные Российской Федерацией территории. Мы должны доносить все это на дипломатическом уровне.

Но главное, украинская сторона недостаточно качественно документирует как факты присутствия российских войск, так и факты пыток, жестокого обращения, военных преступлений, преступлений против человечности, преступлений против собственности. Наша организация, подавая жалобы в Европейский суд по правам человека, подает их и против Украины, и против России. Против России – за весь тот беспредел, который там происходит, по конкретным статьям – это право на жизнь, свобода от пыток, жестокого обращения и так далее. Против Украины – за бездеятельность, за то, что Украина недостаточно качественно документирует и расследует эти преступления. Решение суда запросто может быть против обоих государств – к примеру, компенсация пятьдесят тысяч евро от России за то, что это все произошло, и пять тысяч евро от Украины за бездеятельность. Такие прецеденты были в практике Европейского суда.

Александра Матвийчук: Мы опрашиваем людей, мы собираем документы для международного правосудия. Но мы не можем сказать человеку: а теперь спасибо, до свидания, вы нам очень помогли. Естественно, мы кооперируемся с инициативами, которые оказывают психологическую и медицинскую помощь.

Политика государства в этом плане катастрофическая. Если в отношении военнослужащих еще есть какие-то гарантии, то гражданские заложники просто предоставлены сами себе. Это нужно менять хотя бы из соображений гуманности, даже не говоря про какие-то права.

Виталий Портников: Когда я веду программы на такие темы, меня охватывает отчаяние. Очень многие люди, наши российские слушатели легко поверят вам. Но многие никогда не поверят в то, что вы рассказываете о Донбассе, потому что существует откровенная пропаганда: «не может там такого быть, там же защищают русских людей». Жила себе обычная область, ничем не отличавшаяся от Брянской или Харьковской, и вдруг там такой кошмар…

Александра Матвийчук: У меня другое профессиональное отчаяние: мы опрашиваем людей, но при этом понимаем, сколько их еще находится в местах несвободы – ведь это до сих пор продолжается. Месяца два назад взяли известного ученого, религиоведа Игоря Козловского.

Я очень хорошо понимаю, о чем вы говорите. Когда мы документируем, когда отправляем альтернативные отчеты в комитеты ООН, представляем их на Парламентской ассамблее Совета Европы, мы не можем это остановить. Это действительно несколько фрустрирует… Именно поэтому мы начали кампанию на полях мюнхенской конференции: мы требуем отпустить всех заложников, и военнопленных, и гражданских. По официальным данным с украинской стороны их 130 человек. Их должны были отпустить еще год назад согласно шестому пункту минских договоренностей.

Виталий Портников: Там четко говорится об обмене всех на всех. Кстати, российская сторона, по крайней мере, в лице ее специального представителя на минских переговорах Бориса Грызлова, настаивает на этом, что должен быть обмен всех на всех. Где же результат?

Александра Матвийчук: Тот же самый господин Грызлов говорит о том, что вначале украинская сторона должна подарить тотальную амнистию людям, которые совершали эти преступления. У нас как у правозащитных организаций четкая позиция: не может быть амнистии за тяжелые преступления. Конечно, лучше мир, чем война, но не бывает мира без справедливости.

Если мы посмотрим на руководителей этих незаконных формирований, которые все это начинали… Как нам сказали российские коллеги в апреле 2014-го: «О, к вам приехали наши эскадроны смерти!». Ими руководили люди, которые до этого были в Абхазии, в Чечне, в Приднестровье, они совершали там то же самое. Они не были наказаны, были амнистированы и теперь продолжают это на Донбассе.

Так что никакой амнистии за военные преступления быть не может. Если честно, мне очень странно, что я не слышу этого от членов нормандского формата, я не слышу такой риторики от Франции, от Германии. По-моему, это не просто нормы национального законодательства – это основной постулат международного гуманитарного права. Если дать такой четкий посыл со стороны не только Украины, но и Франции, Германии, возможно, на оккупированных территориях кто-то бы сейчас задумался. Они же думают, что рано или поздно все они будут амнистированы.

Борис Захаров: Амнистия, с точки зрения права, в данном случае вообще неприменима. Амнистия происходит, когда уже есть приговор, это смягчение наказания. В данном случае речь идет о снятии обвинений по тяжким и особо тяжким преступлениям.

Виталий Портников: Имеется в виду, что по минским соглашениям мы должны амнистировать людей, которые все это творили, исходя из логики российской стороны.

Борис Захаров: Они хотят, чтобы Украина поменяла иерархию и последовательность шагов. Они говорят: выполняйте все свои условия, и тогда мы скажем России: «Что же вы не выполняете свои?». Но логика последовательности шагов именно в том и заключается, что выборы на Донбассе, амнистия и прочие вещи могут произойти только тогда, когда Украина получит эффективный контроль над этими территориями. А это означает, что мы в тупике, что нам нужен другой формат, кроме минского. И минский нужно продолжать.

Виталий Портников: Но люди, которые находятся в этих подвалах, должны быть освобождены в любом случае, вне зависимости от того, какого рода формулы мы будем с вами сейчас обсуждать.

Александра Матвийчук: Минский формат как раз может это исполнить. Если мы говорим о ценности человеческой жизни, то явно, что это должно было быть сделано в первую очередь, и невозможны никакие условия типа «а вот вы сначала дайте амнистию, а вот вы сначала проведите выборы». Именно поэтому наша кампания апеллирует к Франции, Германии, Украине и России: решите этот вопрос сейчас, нельзя обсуждать все другие политические вопросы, пока люди находятся в таких условиях, они могут просто не дожить до следующего этапа переговоров!

Борис Захаров: Там есть люди, которые нуждаются в медицинской помощи, многие из них уже стали хрониками после полученных травм. Их надо немедленно освобождать!

Виталий Портников: Был парад военнопленных, вы о нем тоже упоминаете в своем исследовании – это очевидная разновидность пытки. В Украине никогда не проводилось никаких парадов военнопленных, несмотря на то, что было захвачено огромное количество лиц, сражающихся на стороне незаконных вооруженных формирований в Донецкой и Луганской областях. Это парад показывали по российскому телевидению. У огромной части аудитории это вызвало, к сожалению, не ужас, а восторг.

Александра Матвийчук: Согласного Римскому статуту, это военное преступление. Мы также описываем, что осталось за кадрами этого парада. Военнопленные не хотели выходить добровольно, и для того, чтобы заставить их выйти на этот парад, у них на глазах очень жестоким образом убили несколько человек (тому есть свидетели).

Виталий Портников: Это фактически то, что делали гитлеровцы для своих парадов такого рода.

Борис Захаров: Да, это абсолютно то же самое. К сожалению, Путин каким-то образом смог победить концепцию Поппера об открытом и закрытом обществе, показал, что в относительно открытом обществе, где есть альтернативные источники информации, можно с помощью новых информационных, коммуникационных технологий так промыть людям мозги, так их зомбировать, что возможно создание на территории России субтоталитарного режима.

Виталий Портников: С другой стороны, то, что могут происходить такие вещи, и при этом о них знают, но не обращают внимания, – это как раз результат той гибридной войны, о которой мы говорим. То есть это как бы война и не война, а военнопленные – вроде и не военнопленные, а какие-то люди, которые с оружием в руках пришли воевать против своих соотечественников, и парад – вроде и не парад.

Александра Матвийчук: Я пыталась исследовать влияние российской пропаганды на эскалацию насилия. И это, конечно, вопрос гибридности этой войны, когда совсем ничего непонятно, норма права не соотносится с нормой жизни. Но дело в том, что очень возрос уровень ненависти, идет дегуманизация страны. То есть с этими людьми так можно поступать, потому что «это не люди – это «укропы», хохлы, фашисты, это хунта, которая всех притесняет и пьет кровь российских младенцев».

Если говорить об ответственности… Мы говорили о так называемых «журналистах» – я считаю, что должны быть персональные санкции и разбирательство, установление степени вины и наказание людей, которые разжигают ненависть и войну с помощью создания параллельной реальности.

Виталий Портников: Между прочим, в санкциях цивилизованного мира упоминаются фамилии нескольких так называемых российских «журналистов» из наиболее рьяных и оголтелых пропагандистов. Я думаю, все понимают, что вина пропагандистов за судьбы этих людей очевидна. Мы часто говорим: пропаганда, ну и что? Кто-то чего-то не понял, кто-то сделал другой вывод. А здесь действительно реальный результат пропаганды – это смерть, пытки, издевательства, надругательства и превращение противоположной стороны в «нелюдей».

Борис Захаров: Тут еще проблема в международном праве. На самом деле эти гибридные войны не помещаются в современную систему безопасности, в современное правовое пространство. На эти вызовы нужны адекватные ответы. В июне 2014 года я предложил принять пакет законов о гибридной войне, потому что украинская власть никак не могла ответить на вопрос: что вообще происходит? Сказать «война» и объявить военное положение – страшно, потому что тогда Россия может начать широкомасштабную военную кампанию. «АТО» – выбрали эту формулу, но она абсолютно не подходит с правовой точки зрения. Из-за этой формулы мы имеем массу негативных последствий и на международном уровне, и по международному праву тоже.

Неплохо было бы в тот момент и даже сейчас, уже опаздывая, все равно принять такой пакет законов сначала на национальном уровне, назвать все своими именами, смоделировать ситуации и описать отступление от конвенций в соответствии с этими смоделированными ситуациями. А после этого – собрать международного конференцию в Киеве и заявить на весь мир о том, что нужно вносить изменения и принимать новые конвенции о гибридной войне, которые учитывают современное положение вещей.

Александра Матвийчук: Мне кажется, проблема даже не в том, что существующие международные конвенции не учитывают всех аспектов гибридной войны, а в том, что никто не хочет реально решать вопрос с этим вызовом. Международное сообщество всеми силами пытается заморозить этот конфликт. Амнистия? Хорошо, пусть будет тотальная амнистия. Выборы? Понятно, что они будут контролироваться Российской Федерацией, но де-факто в Украине мы своим собственным избирателям можем сказать, что все кончено. Подумаешь, будут умирать люди – вся планета вообще очень небезопасна, люди умирают…

Самая большая проблема в том, что мировое сообщество не хочет решать эти проблемы, надеется, что они как-то сами рассосутся. Но проблемы никуда не исчезают, они только нарастают. Я напомню, что Украина – это уже очередная точка на земном шаре, где были созданы такие «серые зоны». Мы живем в очень взаимосвязанном мире. Европа или другие стран не могут оградиться заборами. Мы уже видели, как это было, на примере войны в Сирии. Проблемы все равно нас найдут, если их не решать.

Источник: Радио Свобода, 16.04.2016

Раньше она старалась избегать полицейских. Сегодня она их обучает

Апрель 11, 2016

Александра Матвийчук раньше старалась избегать полицейских. Являясь участником акций в защиту прав человека, она, как и многие другие украинцы, не понаслышке знала о чрезмерном применении силы полицией.

Сегодня активист гражданского общества Александра Матвийчук обучает сотрудников новой патрульной полиции Украины ненасильственным способам взаимодействия с населением.

По словам Александры, до Евромайдана – имевших место в Украине с ноября 2013 по февраль 2014 года протестов с требованием установить более тесные связи с Европой – полиция руководствовалась лишь приказами начальства. Теперь, говорит она, сотрудники призваны служить людям и принимают самостоятельные решения.

“Патрульная работа полиции требует быстроты мышления, – уверена активист. Ее сотрудники не только должны знать национальные законы и международные стандарты, но и оперативно действовать, чтобы контролировать ситуацию. От этого могут даже зависеть человеческие жизни”.

Защита прав человека

Александра Матвийчук продолжает деятельность, направленную на защиту прав человека в Украине. В Киеве она возглавляет неправительственную организациюЦентр гражданских свобод  и вместе с другими правозащитниками настойчиво призывает правительство к проведению реформ, гарантирующих свободу слова, свободу мирных собраний и соблюдение прав гражданских активистов в целом.

Помощь оставшимся в живых

Александра поддерживает общественную инициативу “Евромайдан-SOS”, созданную во время событий Евромайдана для поиска пропавших без вести в результате жестокой расправы правительства Януковича с мирными демонстрантами. Арестованным тогда участникам акций протеста оказывалась юридическая помощь.

Сегодня роль “Евромайдана-SOS” значительно расширилась. В рамках инициативы созданы правозащитные агентства. В зонах конфликта в восточной Украине, на прилегающей к ним территории, а также в оккупированном Россией Крыму работают мобильные группы. “Мы ездим туда и документируем все, что там происходит, работаем с заложниками и жертвами пыток”, – рассказывает Александра.

В мае 2015 года Центр гражданских свобод и “Евромайдан-SOS” выступили организаторами кампании #LetMyPeopleGo (“Освободите моих сограждан”). Цель кампании – помочь украинским гражданам, которых за политические взгляды держат в заключении в России и оккупированном Россией Крыму. В ее ходе привлекается общественное внимание к делам восьми заключенных в Крыму и тринадцати – в России, в том числе к делу украинской летчицы Надежды Савченко.

Александра Матвийчук с Дэниелом Бэером и Жанной Немцовой (U.S. Mission to the OSCE)
Матвийчук (слева) с постоянным представителем США в ОБСЕ Дэниелом Бэером и Жанной Немцовой, дочерью убитого российского оппозиционера Бориса Немцова (U.S. Mission to the OSCE)

Недавно постоянный представитель США в ОБСЕ Дэниел Бэер вручил Александре Матвийчук Премию защитника демократии, которая присуждается этой организацией за вклад в проведение реформ, обеспечение подотчетности и за достижения в борьбе за права человека и верховенство закона. Бэер заявил, что “восхищается такими людьми, как Александра Матвийчук, ее приверженностью единой демократической процветающей европейской Украине”.

Гражданский активист, со своей стороны, считает борьбу за права человека глобальной задачей, не ограниченной лишь Украиной. Она подчеркивает: “Мы живем во взаимосвязанном мире… и не можем строить заборы и закрывать глаза на реальные проблемы с соблюдением прав человека во всем мире”.

Раньше она старалась избегать полицейских. Сегодня она их обучает

Майдан еще не победил

Июль 23, 2014

Александра Матвейчук, председатель правления Центра гражданских свобод, координатор Евромайдан SOS в эксклюзивном интервью «Республике» вспоминает о четвертом в своей жизни Майдане и размышляет, куда нужно двигаться Украине, чтобы стать демократическим государством.

— Александра, расскажите, пожалуйста, чем занимается Центр гражданских свобод?

— Наша организация занимается защитой фундаментальных прав и свобод. В нашем фокусе свобода слова, свобода мирных собрания и объединений, противодействие дискриминации, защита правозащитников. Мы работаем не только в Украине. Ведь права человека, как известно, не имеют государственных границ. Если авторитарные режимы на постсоветском пространстве тесно сотрудничают между собой, чтоб удушить гражданское общество, нам, правозащитным организациям, тоже следует работать над созданием солидарной международной платформы.

— Как обстоят дела с гражданскими свободами в Украине сегодня?

— Украина сейчас столкнулась с новой реальностью — военной оккупацией Крыма и «неоглашенной» войной, которую ведет Россия на Востоке Украины. В таких условиях очень тяжело идти по выбранному народом демократическому пути развития — реформировать милицию, проводить люстрацию судей, искоренять коррупцию и т.д.

Сама ситуация с правами человека разнится в зависимости от региона. Есть Донбасс, где идут военные действия, где поддерживаемые Россией незаконные военные формирования ведут политику террора среди мирного населения, пытают и похищают гражданских. Есть Крым, где де-факто введено российское репрессивное законодательство, где запрещают даже молитвенный молебен крымских татар в годовщину депортации. Остальные регионы готовятся к защите от внешней агрессии, но нужно отметить, что там ситуация с соблюдением правами человека нормализуется.

Собственно говоря, мы живем в очень интересный исторический период. С конца Второй мировой войны не было прецедента, чтоб государство «отжало» у другого часть территории и официально присоединило ее к своей. И тут вопрос не только в том, что должна в такой ситуации делать Украина. Тут вопрос в том, что должны в такой ситуации делать другие страны? Сбитый террористами пассажирский лайнер и смерть 298-ми человек еще раз продемонстрировали, что в этом хрупком мире все взаимосвязано.

—  В Вашей жизни было четыре Майдана, расскажите, как Вам, такой молодой, это удалось? Вы говорили о преследованиях — Вас и близких, в чем это заключалось?

— Во время оранжевой революции я была студенткой юридического факультета. Символом революции был оранжевый цвет. Помню, я одела эту ленточку еще тогда, когда мало кто ее носил. И подумала: теперь я должна вести себя так, чтоб никто даже не усомнился в моей порядочности. Потому что на мне эта вот ленточка, и по мне будут судить о людях, которые поддерживают демократию.

На выборы я пошла наблюдателем. Когда на участке закончился подсчет голосов, меня забрала к себе женщина с избирательной комиссии. Помню, рано утром мы сидим перед телевизором, где с экрана объявляют победу Януковича. И обе плачем. И тут по телевизору сообщают, что какие-то люди в знак протеста собираются на Майдане. И я пошла.

Потом был Налоговый (против удушения малого бизнеса), Мовный (против русификации), теперь Евромайдан. Главное, что я поняла: никто не застрахован, что Украине в ее пути становления как демократичному государству не понадобится еще один. Но мы должны создать гарантии, что никакой власти больше не придет в голову расстреливать безоружных людей на улицах.

Во время Евромайдана все были под прицелом. Власть вела террор жестокий и беспощадный, его жертвами могли стать все, даже случайные люди. В моем случае были и бандиты у дома, и «приглашение» в Генеральную прокуратуру. Помню, меня спросили, готова ли  я сесть. Я честно сказала, что многие люди считают себя к чему-то готовыми, пока судьба не проверит их готовность. То есть самой интересно. А про себя подумала, у меня была чудесная жизнь, которая подарила мне встречу с очень замечательными людьми, я делала то, во что верила. Единственное, что не успела, так это родить детей. Вот закончится война, и этим займусь.

— Где Вы были и что делали во время февральских трагических событий? Что можете рассказать о них?

— В офисе Евромайдан SOS. На тот момент мне уже нельзя было возвращаться домой. Помню, как раз накануне волонтеры  пошли на Майдан и опять раздали телефоны наших горячих линий. Но когда это все началось и нам начали звонить, что людей расстреливают, мы ничего не могли сделать. Мы же правовая помощь. Тогда волонтеры поехали в морги, больницы, и места, куда приносили убитых. Мы боялись, что власть уничтожит тела, и спешно составляли списки. Поэтому мы одни из первых знали, что убитых не десять и не двадцать.

И тут мне позвонил мой муж. Он сказал: «Ты же понимаешь, что я на Майдане?» Я сказала, что, конечно, понимаю. Хотя мне хотелось сказать: пожалуйста, беги оттуда. Но как я могла? У большинства из находившихся на Майдане были семьи. Я только спросила, есть ли у него бронежилет. Он засмеялся, и сказал, что они бесполезны. Мы попрощались. Помню, вышла из офиса на пятнадцать  минут, чтоб прийти в себя, а потом вернулась к работе.

Честно, мне и сейчас очень тяжело проходить по улице Институтской, где убивали людей. Многих я теперь знаю по именам, и мне до сих пор почему-то неловко, что мы выжили, а они нет.

— Как пришла идея создать Евромайдан SOS и с какими проблемами пришлось столкнуться? Кто эти люди, которые занимались поисками?

— В субботу 30 ноября прошлого года наша организация должна была проводить семинар для активистов из регионов. Понятное дело, что когда все доехали и узнали, что пару часов ранее милиции жестоко избила студентов на Майдане, было не до семинара.

Люди были подавлены, большинство порывалось пойти на Михайловскую площадь, где собирался митинг. Но мы решили подумать, чем мы, как правозащитники, могли бы быть в такой ситуации полезны. Ведь на тот момент было много пострадавших людей, и не понятно, оказывалась ли им правовая помощь.

Около десяти часов утра мы открыли страницу Евромайдан SOS в «Фейсбуке» и опубликовали два поста. Первый с номерами наших горячих линий. Второй  — с просьбой к  адвокатам, которые готовы оказывать бесплатную правовую помощь, откликнуться. И все заработало.

Во время Евромайдана количество звонков в день (а мы принимали из круглосуточно) могло достичь несколько тысяч. Только в нашем официальном списке были контакты более 400 адвокатов, которые согласились днем и ночью работать pro bono. Но Евромайдан SOS не состоялся бы, если бы нас не поддержали сотни волонтеров и активное фб-сообщество Евромайдан SOS.

Важно отметить, что большинство из этих людей никогда до этого не занимались никакой гражданской активностью. Просто когда настал критический момент, они не остались равнодушными. Евромайдан дал возможность проявить людям свои самые хорошие черты. Поэтому его и называют Революцией Достоинства.

— Каким образом Майдан SOS занимался розыском людей? Скольких удалось найти? Сколько числятся пропавшими без вести?

— За время Евромайдана всего через список пропавших прошло до тысячи человек. Большинство из них очень быстро находились. На поиски других требовались дни, недели, месяцы. Ведь раненых привозили и в подпольные больницы, оборудованные за счет пожертвований, вывозили в другие города, страны, чтоб уберечь их от преследования. Кого-то без сознания, кого-то без телефонов. Родственники звонили нам. Ну не в милицию же им было тогда обращаться.

Кто-то из списка пропавших переходил  в список убитых. Сейчас мы ищем более чем тридцать человек, пропавших во время Евромайдана.

—  Очень много говорят о том, что с Майдана похищали  людей и устраняли их, что  можете сказать об этом? Известно Вам о таких случаях?

— Могу рассказать о случае похищения моего хорошего знакомого Игоря Луценка. До Евромайдана я знала его как одного их лидеров движения «Сохраним старый Киев», они боролись за сохранение зеленых зон и памятников архитектуры в городе. Его выкрали неизвестные люди (так называемые «титушки», что сотрудничали с милицией) прямо из больницы вместе с ученым-сейсмологом Юрием Вербицким. Юрий на Майдане получил ранение в глаз. Не лишне заметить, что милиция тогда любила стрелять прицельно по глазам, у нас более 50-ти таких пострадавших.

Ту ночь я провела на телефоне с братом Юрия. Обоих украденных пытали, потом по-отдельности вывезли в лес. Игорь смог выбраться и выжить. Юрий нет.

— Что стало с этой организацией после того, как Майдан победил?

— Майдан еще не победил. Нам надлежит реформировать страну, не перекладывая это только на плечи политиков, выгнать за государственные границы российские бандформирования, вернуть оккупированный Крым. Поэтому Евромайдан SOS продолжает работать и помогать людям. Правда, в зону военный действий адвокатов не пошлешь, поэтому наши методы изменились. Сейчас мы формируем правозащитные миссии и мобильные группы, ездим и документируем, работаем с заложниками и жертвами пыток.

— Александра, как Вы считаете, правильно ли то, что майдановцы не расходятся. Что они хотят, по Вашему мнению?

— Евромайдан SOS по этому поводу сделал заявление. Мы написали, что если раньше выйти на Майдан было обязанностью  каждого честного человека, то теперь есть много реальной работы, и ее кому-то нужно делать. Импульс Майдана, то есть демократические преобразования, должны дойти до каждого самого маленького села. Я уже не говорю про войну на Востоке.

— Как Вы думаете, что нужно сегодня стране, чтобы не утратить тот импульс, который дал ей Майдан и развиваться дальше?

— Вы знаете, Майдан закончился, а гражданская активность не падает. Просто в условиях войны это не очень видно внешнему наблюдателю. Люди работают в разных инициативах: проводят расследование преступлений на Майдане, помогают раненым, возят обеспечение военным, контролируют парламент, чтоб он проводил необходимые стране реформы.

Уверена, придет время, и весь мир будет изучать наш уникальный опыт самоорганизации, когда обыкновенные люди объединяются и выполняют по сути функции государства. После Евромайдана у нас осталась  «Небесная сотня». Но на героях не выедешь, подпирать плечами общественные институты должны все. И мы это понимаем.

Источник, 22/07/2014

Результаты поиска:

Судьба «узников Кремля»: что делать с украинцами, ставшими заложниками РФ

Декабрь 25, 2016

«Одна из российских адвокатов, когда увидела, в каком состоянии находится ее клиент, пришла к следователю с прямым вопросом: «Что Вы с человеком сделали?», на что он ей говорит: «Что Вы хотите, у нас со времен Ивана Грозного методы следствия не поменялись».

Пытки, которые применяют к украинцам, ставшими узниками или заложниками России, начинаются на этапе расследования, когда из задержанных пытаются выбить показания, отмечает правозащитник, координатор общественной инициативы Евромайдан-SOS и председатель правления Центра гражданских свобод Александра Матвийчук. Все это, по ее словам, сопровождается изоляцией узников от родных, независимых адвокатов, украинского консула. «Все ужасы, о которых рассказывает Геннадий Афанасьев – ток, удушение противогазом, – происходили на этапе следствия», – подчеркивает Матвийчук.

Она добавляет: украинцев, ставших заложниками Кремля, можно поделить на три условные группы. Во-первых, те, кто проходит по сфабрикованным процессам с политическими мотивами в РФ и на территории Крыма. Во-вторых, находящиеся в подвалах на неподконтрольной Украине территории Донбасса. В-третьих, больше 5 миллионов граждан, которые проживают на оккупированной территории. «Речь идет о 2,5 миллионах людей в Крыму и 3 миллионах в «серой зоне» на Донбассе», – объясняет правозащитник.

Подробнее об особенностях освобождения представителей каждой их групп и том, где ситуация с «узниками Кремля» наиболее критичная, в интервью FaceNews рассказала Александра Матвийчук.

На какие группы Вы делите «узников Кремля»? И почему в вопросе их освобождения важно говорить об условных группах?

Почему мы объединяем людей в эти довольно таки условные группы? Понимание, кто эти люди, и в какой группе они находятся, помогает нам определить, что можно и нужно делать в конкретной ситуации.

Когда мы говорим о «заложниках Кремля», то к первой группе принадлежат люди, которые проходят по сфабрикованным уголовным процессам по политическим мотивам в России и в оккупированном Крыму. Понятно, что там нет независимого правосудия. Но там есть здание, где написано «суд», там есть человек в мантии, который называет себя судьей. С правом на справедливый суд это ничего общего не имеет, но есть хотя бы какие-то симулякры. В таких случаях адвокаты отрабатывают все правовые и процессуальные возможности, и делают все, что в их силах на уровне Российской Федерации, а потом продолжают работу с международными структурами, например, Европейским судом по правам человека.

Вторая группа «заложников Кремля» – это люди, находящиеся в подвалах оккупированной части Донецкой и Луганской областей. Даже если незаконные вооруженные формирования предъявляют им обвинения в нарушении статей Уголовного кодекса еще советского режима, понятно, что здесь вообще нечего говорить даже о квазиправовой процедуре.

Вместе с коллегами мы опрашивали 165 людей и записывали свидетельства. Людей держали в подвалах, гаражах, собачьих вольерах, канализационных люках. Каждый второй гражданский сказал, что был поддан пыткам. И нужно понимать, что речь идет не просто про избиения. Это и изнасилование, электрический ток, отрезание пальцев, простреливание частей тела. Мы зафиксировали многие ужасные вещи, которые делали люди с автоматами, поскольку почувствовали полную безнаказанность. Интересно, что 16% гражданских лиц, которых мы опросили, сказали, что были прямыми свидетелями, когда во время так называемых очных ставок или допросов людей забивали насмерть. Все это мы задокументировали и передали в Международный уголовный суд в Гааге.

Третья категория, о которой я бы говорила как о заложниках Кремля, это 5,5 миллионов людей, проживающих на оккупированной территории, независимо от того, как они сами относятся к оккупации. Речь идет о 2,5 миллионах людей в Крыму и 3 миллионах в «серой зоне» на Донбассе. Последние, например, не имеют никакой возможности защитить от произвола человека с автоматом свою собственность, здоровье, свою жизнь и жизнь близких.

Что касается Крыма, то мы видим, что не существует никакой возможности защититься от политических преследований. Это начинает чувствовать на себе даже пророссийски настроенная часть населения, те, кто радовались аннексии. Однако они привыкли, что под украинской юрисдикцией имели право на мирное собрание, а теперь, когда они выходят протестовать против закрытия кадетского корпуса с портретами Путина, их избивают и привлекают к административной ответственности. Россия, которую они видели с телевизора, неожиданно оказалась совсем иной Россией, которая воцарилась на полуострове.

О третьей категории тоже нужно говорить, потому что они требуют нашей защиты. Прямо сейчас у Украины очень ограничены возможности непосредственно повлиять на то, что происходит с конкретным человеком или группой людей, но это не является для нас оправданием ничего не делать. Нашей стране нужно использовать существующие международные механизмы либо, если таковых нет, создавать новые.

Последние годы показали, что Украине сложно противостоять России на международном уровне. Например, у федерации есть право вето в Совете Безопасности ООН. Кроме того, около года назад РФ приняла решение, согласно которому может избирательно выполнять решения Европейского суда по правам человека. Какие международные механизмы могут помочь повлиять на Россию?

Это вопрос о том, что нам нужно иметь стратегию, в которой будут предусмотрены в комплексе правовые, дипломатические, экономические и иные действия. Но такой стратегии у Украины, к сожалению, нет. И это проблема.

Вы правильно заметили: летом прошлого года в России закрепили процедуру, которая должна постараться предать легальный вид нарушению международных обязательств, и теперь они сами решают, какое решение Европейского суда исполнять, а какое – нет. Когда Россия начинает демонстрировать подобное, ситуация переходит из правовой плоскости в дипломатическую. И украинские дипломаты должны говорить: если право не действует, и Россия не понимает резолюции ПАСЕ, предписания Комитета ООН или решения Европейского суда, то давайте говорить с ней языком, который она понимает. Если Россия не исполняет решения Европейского суда, давайте говорить об ужесточении санкций. Это все должно действовать в комплексе.

Пока у нас нет полноценной стратегии в вопросе «узников Кремля», часть задач государства ложится на плечи общественных активистов. Вы являетесь одним из инициаторов кампании LetMyPeopleGo, которая курирует тему освобождения российских заложников. Кто входит в этот список?

В списке LetMyPeopleGo – граждане Украины, которые удерживаются по политическим мотивам в местах несвободы в России и в оккупированном Крыму.

Сколько людей сейчас входит в список?

Это очень болезненный вопрос, потому что иногда очень тяжело определить присутствие политического мотива. Например, правозащитники говорят, что с Крыма были незаконно перемещено 2 200 заключенных. Откуда я знаю, все ли они были законно осуждены или нет? Зная, как работает авторитарная система, предполагаю, что многие незаконно. Но то, включаем ли мы в список человека, зависит еще и от того, есть ли в деле политический мотив.

Летом мы говорили о 28 людях, потом добавилась «группа Панова». Мы встречались с адвокатом, и сейчас ждем материалы дела. Похоже на то, что они будут включены в наш список, но мы хотим посмотреть материалы. Второй пример – журналист Роман Сущенко, к материалам его дела вообще нет никакого доступа, потому что оно проходит по статье «шпионская деятельность» и засекречено. Как быть в этом случае? Все указывает, что очень похожее на дело Юрия Солошенко, Валентина Выговского, но всегда есть риск, потому что проверить невозможно (на момент выхода статьи «группа Панова» и журналист Роман Сущенко были включены в список кампании, – FaceNews).

Когда те, кого удалось освободить из плена, рассказывают, что им пришлось пережить, становится по-настоящему страшно. Например, пытки, о которых говорил Геннадий Афанасьев. Где сейчас наиболее критическая ситуация в аспекте обращения с нашими узниками?

То, что рассказывал Геннадий Афанасьев, и через что прошли достаточно многие люди из списка, началось не во время отбывания наказания, а намного раньше, во время так называемого расследования. Тогда их изолировали от родных, не допускали независимых адвокатов, украинского консула, и пытали, чтобы выбить признания. Все ужасы, о которых рассказывает Геннадий Афанасьев – ток, удушение противогазом, – происходили на этапе следствия. Одна из российских адвокатов, когда увидела, в каком состоянии находится ее клиент, пришла к следователю с прямым вопросом: «Что Вы с человеком сделали?», на что он ей говорит: «Что Вы хотите, у нас со времен Ивана Грозного методы следствия не поменялись».

Поэтому здесь нужно следить, что происходит с человеком на этапе следствия, что происходит с ним во время судебного процесса и что происходит после вынесения приговора. Эти этапы имеют свои особенности. Во время следствия, как я говорила, существует проблема искусственной изоляции, а во время отбывания заключения очень тяжело с получением любой информации, тогда о человеке постепенно забывают. Здесь задача общественности – не забывать, постоянно напоминать о том, что человек сидит. Это повышает шансы на то, что его выпустят.

Касательно того, кто находится в наихудшем состоянии, то из того, что нам известно, мы можем отдельно выделить Станислава Клыха. Пытки не проходят для людей бесследно, и, к сожалению, он потерял психическое здоровье. Это стало очевидным для всех, когда он отказался от независимого адвоката, которая боролась за его освобождение, и сказал, что хочет, чтобы его защищал Стас Михайлов, Пелагея, Шура или Зверев. Ему присудили двадцать лет, при этом медико-психологическая экспертиза, которая проводилась в Чечне, признала его абсолютно психически здоровым. Естественно, он сейчас в очень тяжелом состоянии.

Александра, вряд ли Вас удивило, что апелляция по делу Карпюка и Клыха, которая рассматривалось в Верховном суде России около месяца назад, оставила в силе приговор об осуждении их на 22,5 года и 20 лет.

Никакой надежды на правовое решение нет. Есть надежда, что руководство России вследствие международного давления примет политическое решение их выпустить. И тогда их обменяют, помилуют, экстрадируют либо найдут любой другой правовой механизм, чтобы, сохранив лицо, Россия могла вернуть их домой.

Материал опубликован 05.12.2016 на сайте Facenews: https://www.facenews.ua/articles/2016/310615/

Украинофобия в Крыму. На что делает ставку Кремль

Июнь 24, 2016

Реинтеграция Крыма – это не только возвращение территории. Ключевой элемент стратегии — люди. И Россия это хорошо понимает, поэтому прикладывает усилия, чтобы нам было некого возвращать: воспитывает украинофобию через телевизор, изменяет демографический состав населения, что само по себе является военным преступлением. И ко всему — методично уничтожает независимое гражданское общество, которое должно стать одним из ключевых факторов реинтеграции. Сохранить его хоть в каком-то виде – наша задача.

Уже более двух лет мы ведем мониторинг политических преследований в оккупированном Крыму. Арсенал репрессий достаточно широк: людей арестовывают, в их домах проводят обыски, запрещают проведение мирных собраний, фабрикуют уголовные и административные дела. Оккупационная власть не брезгует похищениями, запугиваниями, избиениями и пытками. Россия последовательно вытесняет активных людей с территории полуострова или заставляет их замолчать.

В ситуации, когда прямо повлиять на ситуацию достаточно трудно, а международное сообщество ограничивается только гневными резолюциями, простых путей сохранения остатков гражданского общества на полуострове просто не существует. В то же время, есть несколько направлений работы.

Во-первых, надо преодолевать информационную изоляцию Крыма. Люди на полуострове должны иметь возможность получать отличную от прокремлевской информацию доступным для них языком. Параллельно должны быть даны инструкции относительно того, как обойти блокировку сайтов, если речь идет о вещании в интернете. Различные вопросы Крыма должны быть в топе политической повестки дня, о них должна писать украинская пресса. Следует развивать связи с религиозными, профессиональными, культурными сообществами на темы, которые составляют предмет их интереса. Людям, которые сохранили украинское гражданство, следует максимально упростить административные процедуры методами онлайн-управления.

Во-вторых, крымская молодежь должна иметь доступ на льготных условиях к образованию на материковой Украине. Учебные заведения разного уровня должны внедрить дистанционные программы, ориентированные на Крым. Нужно увеличить количество специализированных учебных заведений, вроде перемещенного в Киев Таврического университета, которые бы учитывали разницу в школьных программах Украины и России. Их следует рассматривать в качестве коммуникаторов с Крымом, ведь у студентов остаются друзья и семьи на полуострове, а также как базу для формирования крымской элиты. Учиться в этих заведениях должно быть престижно.

В-третьих, Украина должна научиться защищать людей, которые остались один на один с оккупантами. Нужно определиться с рамками работы для российских правозащитников в Крыму, которые могут подключиться к практической защите преследуемых людей на месте. Кейсы людей, преследуемых путинским режимом, должны постоянно звучать на уровне международных организаций. Причастные к этим преследованиям должны расширять список персональных санкций. Органы государственной власти должны осуществлять эффективное расследование и собирать доказательства по этим фактам. Также нужно разработать программу поддержки таких людей на территории материковой Украины.

В общем, отсутствие продуманной политики в отношении оккупированного Крыма может существенно усложнить в реинтеграцию этих территорий в будущем. Украине нужно перевести на язык практических действий слова Олега Сенцова “моя страна меня не бросит” и посылать четкий сигнал людям о том, что она за них борется.

Автор: Александра Матвийчук, правозащитница, координатор общественной инициативы Евромайдан-SOS и председатель правления общественной организации Центр Гражданских Свобод

Источник: Новое время, 23.06.2016

Донбасское бесправие

Апрель 17, 2016

Украинские правозащитники рассказывают о свидетельствах жертв из мест незаконного заключения на территории районов Луганской и Донецкой областей, которые находятся под контролем незаконных вооруженных формирований. Правозащитники опросили 162 человек, вышедших из плена. Среди опрошенных были и военные, и гражданские. Как правило, это местные люди, которые по различным причинам попадают в места несвободы.

Вывод правозащитников: с пытками столкнулся каждый второй опрошенный гражданский и 86% военнослужащих во всех этих 79 местах несвободы. 16% (и больше 33% военнослужащих) сказали, что они были свидетелями того, как на их глазах людей забивали до смерти. Все это указывает на то, что это не какие-то казусы, эксцессы, переборы на местах, а умышленная политика, это действительно система подпольных, неофициальных мест несвободы. Власть в незаконных вооруженных формированиях использует метод террора против гражданского населения для того, чтобы удержать контроль над территорией.

Виталий Портников: У меня в руках исследование – свидетельства жертв из мест незаконного заключения на территории тех районов Луганской и Донецкой областей, которые находятся под контролем «российских сепаратистских войск», как называет их президент Соединенных Штатов Барак Обама. Авторы этого исследования сегодня в нашей студии: это Александра Матвийчук, председатель правления Центра гражданских свобод, и Борис Захаров, руководитель адвокационного центра Украинского Хельсинкского союза по правам человека.

Александра Матвийчук: Мы опросили 162 человек, вышедших из плена. Мы имеем информацию о том, каковы условия содержания и обхождения с людьми, которые находятся в 79 местах несвободы. Когда мы говорим «люди в подвалах», это не метафора, потому что большинство из этих 79 мест не предназначены даже для кратковременного пребывания человека. Это действительно полуподвальные помещения, подвалы в административных зданиях, даже собачьи клетки, вольеры в обиходе незаконных вооруженных формирований, которые удерживают людей.

Среди опрошенных были и военные, и гражданские. Как правило, это местные люди, которые по различным причинам попадают в места несвободы. Наш вывод: с пытками столкнулся каждый второй гражданский, опрошенный нами, и 86% военнослужащих во всех этих 79 местах несвободы. 16% (и больше 33% военнослужащих) сказали, что они были свидетелями того, как на их глазах людей забивали до смерти. Все это указывает на то, что это не какие-то казусы, эксцессы, переборы на местах, а умышленная политика, это действительно система подпольных, неофициальных мест несвободы. Эта, условно говоря, власть в незаконных вооруженных формированиях использует метод террора против гражданского населения для того, чтобы удержать контроль над территорией.

Виталий Портников: Борис, существуют в этой ситуации какие-то правозащитные возможности, может быть, хотя бы с российской стороны?

Борис Захаров: Те врачи, которых пускают к заложникам, являются подконтрольными, они не допускают никакой независимой медицинской экспертизы.

Александра Матвийчук: У нас был блок вопросов по поводу того, оказывалась ли медицинская помощь. Военнопленных брали иногда в тяжелом состоянии, гражданских лиц тоже потом доводили до очень тяжелого состояния, и была необходима медицинская помощь. Функции медбратьев часто выполняли те же самые охранники. Например, опрошенный нами Александр Грищенко открыто рассказывает: он ветеринар, он сам подручными средствами зашивал раны своим сокамерникам.

Виталий Портников: Вы говорите о военнослужащих, но тут очень важно понять, что происходит с гражданскими лицами.

Александра Матвийчук: То, что каждый второй гражданский человек, который попадал в места несвободы, подвергался пыткам, – это не что иное, как преступление против человечности. Мы пытались выяснить, какие категории лиц и по каким причинам попадают под такое обхождение, но главный наш вывод: нет ни одного алгоритма действий, который помог бы не стать жертвой такого обхождения.

Виталий Портников: Я видел в этом исследовании свидетельства о принудительных пресс-конференциях для российских СМИ.

Борис Захаров: Их пытают, чтобы вынудить дать интервью, которое дается сразу буквально сразу после пытки.

Александра Матвийчук: Опрашиваемая мною лично девушка была на четвертом месяце беременности. Ее били железными прутами, хотя она говорила, что беременна. Ей отвечали: «Ты еврейка, да еще проукраинских взглядов, твой ребенок не имеет права на жизнь». Она уехала из Украины, и я очень надеюсь, что с ней и с ее ребенком все хорошо.

А у второй беременной женщины, которую мы опрашивали, в результате побоев там же случился выкидыш. Ей сказали: «Мы дадим тебе билет на свободу, но ты должна признать, что ты снайпер батальона «Торнадо», сказать про это нашим коллегам, российским журналистам». Приехал, если я не ошибаюсь, телеканал «Россия-1». Мы это зафиксировали в отчете, нашли эти интервью. Она свидетельствует: когда к ней подошли так называемые журналисты, ее попросили сесть так, чтобы не было видно, что она в положении.

Виталий Портников: Это, кстати, старая российская история: во время чеченской войны были «литовские снайперы-женщины», которых никто никогда не видел.

Вам не кажется, что вне Украины, в мире (я уже не говорю о России) мало информации о том, что там происходит?

Борис Захаров: Мы пытаемся ее доносить. Этот отчет ООН официально взял для распространения по своим каналам.

Виталий Портников: С несовершеннолетними происходит что-то похожее?

Александра Матвийчук: К сожалению, происходит. У нас осталась за гранью исследования абсолютно отдельная тема – сексуальное насилие. Мужчины нам рассказывали про сексуальное насилие по отношению к женщинам, которые удерживались вместе с ними, а женщины – нет. Отдельные случаи, которые мы зафиксировали, опять же, из рассказов: девушку отдали в качестве подарка на передовую, и это происходило несколько раз, то есть ее туда отдавали и возвращали. Она была несовершеннолетняя, ей на вид дают 14-15 лет.

Виталий Портников: Каков уровень гласности в Донецкой и Луганской областях?

Борис Захаров: Там вообще нет никакой гласности, все это передается исключительно из уст в уста. Там полная атмосфера страха. По сути, там тоталитарный режим в военное время.

Виталий Портников: Но есть люди, которые не боятся туда возвращаться – это тоже факт.

Борис Захаров: Да.

Виталий Портников: Когда затихли обстрелы, когда вся эта ситуация остановилась на точке замерзания, мы увидели, что многие вынужденные переселенцы возвращаются в свои дома.

Борис Захаров: В этом, кстати, есть очень большая вина Украины, которая не может обеспечить условия внутренне перемещенным лицам на территории, подконтрольной ей.

Александра Матвийчук: К сожалению, я столкнулась с тем, что в Киеве не знают о происходящем в Донецке, причем не знают даже журналисты и гражданские активисты. Список взятых в плен, в подвал, пополняется и пополняется за счет людей, которые поехали проведать своих родных, абсолютно не понимая, что там происходит. Видимо, они не читают эти доклады, не слушают наши передачи. Более того, недавно одна журналистка в Киеве говорила мне, что хотела бы поехать и негласно поработать в Донецке журналистом. Она спрашивала меня, как там ситуация с задержаниями… Чего мы хотим от людей на оккупированной территории, если здесь, в Киеве журналисты ничего не знают?

Борис Захаров: До октября 2015 года 121 тысяча внутренне перемещенных лиц вернулись на оккупированные территории. ДНР заявляет, что к ним вернулись полмиллиона. Естественно, этим цифрам верить нельзя.

Виталий Портников: Кто охраняет все эти подвалы?

Александра Матвийчук: В 40% случаях люди утверждают, что те, кто непосредственно руководил избиениями, присутствовал при допросах и организовывал места несвободы, это российские военнослужащие. Мы не беремся судить, были это рядовые кадровые военные или наемники, но они утверждают, что это были российские граждане. Они сами так представлялись, называли свое воинское звание, либо рассказывали, откуда приехали, либо говорили: «Ты, украинская свинья, я приехал тебя защищать, а ты такое делаешь!». По статистике выходит, что остальные – это местные, граждане Украины. Все это указывает на цепочку подконтрольности так называемых Луганской и Донецкой народных республик Российской Федерации.

Виталий Портников: Насколько украинская пенитенциарная система, система задержания лиц, которые по ту сторону войны, более подконтрольна, более государственна? Можем ли мы говорить о том, что в украинских местах лишения свободы не может происходить такого?

Борис Захаров: Пенитенциарная система еще не реформирована. У нас присутствует незаконное насилие в органах внутренних дел и в пенитенциарной системе. Харьковская правозащитная группа проводила исследование совместно с харьковским Институтом социологии. Несмотря на войну, несмотря на увеличение агрессии в обществе, у нас по сравнению с 2011-12 годами в два раза уменьшилось количество пыток и жестокого обращения, незаконного насилия в милиции. Если раньше около миллиона человек в год подвергались незаконному насилию, а пыткам – 120 тысяч, то сейчас около полумиллиона подвергаются незаконному насилию и где-то 62 тысячи – пыткам и жестокому обращению.

Александра Матвийчук: Мы как правозащитная организация требуем от украинской власти соблюдения всех стандартов и реформирования этой сферы, потому что грубые нарушения, жестокое обращение, к сожалению, имеют место. Также есть проблема с нарушениями со стороны украинских формирований в неофициальных местах несвободы. Конечно, нельзя даже сравнивать масштабы, но мы же не измеряем права человека в процентах. Украинское государство тем и отличается от незаконных вооруженных формирований, что оно должно расследовать каждый такой случай и привлекать виновных к ответственности.

Борис Захаров: Государство борется с этой проблемой – может быть, пока еще недостаточно эффективно, но, поскольку есть политическая воля к проведению этих реформ, к расследованию фактов жестокого обращения и пыток, рано или поздно эта проблема будет если не полностью побеждена, то сведена к минимуму.

Что касается захваченных частей Донецкой и Луганской областей, то там эффективный контроль осуществляет Россия, это на самом деле оккупированные Российской Федерацией территории. Мы должны доносить все это на дипломатическом уровне.

Но главное, украинская сторона недостаточно качественно документирует как факты присутствия российских войск, так и факты пыток, жестокого обращения, военных преступлений, преступлений против человечности, преступлений против собственности. Наша организация, подавая жалобы в Европейский суд по правам человека, подает их и против Украины, и против России. Против России – за весь тот беспредел, который там происходит, по конкретным статьям – это право на жизнь, свобода от пыток, жестокого обращения и так далее. Против Украины – за бездеятельность, за то, что Украина недостаточно качественно документирует и расследует эти преступления. Решение суда запросто может быть против обоих государств – к примеру, компенсация пятьдесят тысяч евро от России за то, что это все произошло, и пять тысяч евро от Украины за бездеятельность. Такие прецеденты были в практике Европейского суда.

Александра Матвийчук: Мы опрашиваем людей, мы собираем документы для международного правосудия. Но мы не можем сказать человеку: а теперь спасибо, до свидания, вы нам очень помогли. Естественно, мы кооперируемся с инициативами, которые оказывают психологическую и медицинскую помощь.

Политика государства в этом плане катастрофическая. Если в отношении военнослужащих еще есть какие-то гарантии, то гражданские заложники просто предоставлены сами себе. Это нужно менять хотя бы из соображений гуманности, даже не говоря про какие-то права.

Виталий Портников: Когда я веду программы на такие темы, меня охватывает отчаяние. Очень многие люди, наши российские слушатели легко поверят вам. Но многие никогда не поверят в то, что вы рассказываете о Донбассе, потому что существует откровенная пропаганда: «не может там такого быть, там же защищают русских людей». Жила себе обычная область, ничем не отличавшаяся от Брянской или Харьковской, и вдруг там такой кошмар…

Александра Матвийчук: У меня другое профессиональное отчаяние: мы опрашиваем людей, но при этом понимаем, сколько их еще находится в местах несвободы – ведь это до сих пор продолжается. Месяца два назад взяли известного ученого, религиоведа Игоря Козловского.

Я очень хорошо понимаю, о чем вы говорите. Когда мы документируем, когда отправляем альтернативные отчеты в комитеты ООН, представляем их на Парламентской ассамблее Совета Европы, мы не можем это остановить. Это действительно несколько фрустрирует… Именно поэтому мы начали кампанию на полях мюнхенской конференции: мы требуем отпустить всех заложников, и военнопленных, и гражданских. По официальным данным с украинской стороны их 130 человек. Их должны были отпустить еще год назад согласно шестому пункту минских договоренностей.

Виталий Портников: Там четко говорится об обмене всех на всех. Кстати, российская сторона, по крайней мере, в лице ее специального представителя на минских переговорах Бориса Грызлова, настаивает на этом, что должен быть обмен всех на всех. Где же результат?

Александра Матвийчук: Тот же самый господин Грызлов говорит о том, что вначале украинская сторона должна подарить тотальную амнистию людям, которые совершали эти преступления. У нас как у правозащитных организаций четкая позиция: не может быть амнистии за тяжелые преступления. Конечно, лучше мир, чем война, но не бывает мира без справедливости.

Если мы посмотрим на руководителей этих незаконных формирований, которые все это начинали… Как нам сказали российские коллеги в апреле 2014-го: «О, к вам приехали наши эскадроны смерти!». Ими руководили люди, которые до этого были в Абхазии, в Чечне, в Приднестровье, они совершали там то же самое. Они не были наказаны, были амнистированы и теперь продолжают это на Донбассе.

Так что никакой амнистии за военные преступления быть не может. Если честно, мне очень странно, что я не слышу этого от членов нормандского формата, я не слышу такой риторики от Франции, от Германии. По-моему, это не просто нормы национального законодательства – это основной постулат международного гуманитарного права. Если дать такой четкий посыл со стороны не только Украины, но и Франции, Германии, возможно, на оккупированных территориях кто-то бы сейчас задумался. Они же думают, что рано или поздно все они будут амнистированы.

Борис Захаров: Амнистия, с точки зрения права, в данном случае вообще неприменима. Амнистия происходит, когда уже есть приговор, это смягчение наказания. В данном случае речь идет о снятии обвинений по тяжким и особо тяжким преступлениям.

Виталий Портников: Имеется в виду, что по минским соглашениям мы должны амнистировать людей, которые все это творили, исходя из логики российской стороны.

Борис Захаров: Они хотят, чтобы Украина поменяла иерархию и последовательность шагов. Они говорят: выполняйте все свои условия, и тогда мы скажем России: «Что же вы не выполняете свои?». Но логика последовательности шагов именно в том и заключается, что выборы на Донбассе, амнистия и прочие вещи могут произойти только тогда, когда Украина получит эффективный контроль над этими территориями. А это означает, что мы в тупике, что нам нужен другой формат, кроме минского. И минский нужно продолжать.

Виталий Портников: Но люди, которые находятся в этих подвалах, должны быть освобождены в любом случае, вне зависимости от того, какого рода формулы мы будем с вами сейчас обсуждать.

Александра Матвийчук: Минский формат как раз может это исполнить. Если мы говорим о ценности человеческой жизни, то явно, что это должно было быть сделано в первую очередь, и невозможны никакие условия типа «а вот вы сначала дайте амнистию, а вот вы сначала проведите выборы». Именно поэтому наша кампания апеллирует к Франции, Германии, Украине и России: решите этот вопрос сейчас, нельзя обсуждать все другие политические вопросы, пока люди находятся в таких условиях, они могут просто не дожить до следующего этапа переговоров!

Борис Захаров: Там есть люди, которые нуждаются в медицинской помощи, многие из них уже стали хрониками после полученных травм. Их надо немедленно освобождать!

Виталий Портников: Был парад военнопленных, вы о нем тоже упоминаете в своем исследовании – это очевидная разновидность пытки. В Украине никогда не проводилось никаких парадов военнопленных, несмотря на то, что было захвачено огромное количество лиц, сражающихся на стороне незаконных вооруженных формирований в Донецкой и Луганской областях. Это парад показывали по российскому телевидению. У огромной части аудитории это вызвало, к сожалению, не ужас, а восторг.

Александра Матвийчук: Согласного Римскому статуту, это военное преступление. Мы также описываем, что осталось за кадрами этого парада. Военнопленные не хотели выходить добровольно, и для того, чтобы заставить их выйти на этот парад, у них на глазах очень жестоким образом убили несколько человек (тому есть свидетели).

Виталий Портников: Это фактически то, что делали гитлеровцы для своих парадов такого рода.

Борис Захаров: Да, это абсолютно то же самое. К сожалению, Путин каким-то образом смог победить концепцию Поппера об открытом и закрытом обществе, показал, что в относительно открытом обществе, где есть альтернативные источники информации, можно с помощью новых информационных, коммуникационных технологий так промыть людям мозги, так их зомбировать, что возможно создание на территории России субтоталитарного режима.

Виталий Портников: С другой стороны, то, что могут происходить такие вещи, и при этом о них знают, но не обращают внимания, – это как раз результат той гибридной войны, о которой мы говорим. То есть это как бы война и не война, а военнопленные – вроде и не военнопленные, а какие-то люди, которые с оружием в руках пришли воевать против своих соотечественников, и парад – вроде и не парад.

Александра Матвийчук: Я пыталась исследовать влияние российской пропаганды на эскалацию насилия. И это, конечно, вопрос гибридности этой войны, когда совсем ничего непонятно, норма права не соотносится с нормой жизни. Но дело в том, что очень возрос уровень ненависти, идет дегуманизация страны. То есть с этими людьми так можно поступать, потому что «это не люди – это «укропы», хохлы, фашисты, это хунта, которая всех притесняет и пьет кровь российских младенцев».

Если говорить об ответственности… Мы говорили о так называемых «журналистах» – я считаю, что должны быть персональные санкции и разбирательство, установление степени вины и наказание людей, которые разжигают ненависть и войну с помощью создания параллельной реальности.

Виталий Портников: Между прочим, в санкциях цивилизованного мира упоминаются фамилии нескольких так называемых российских «журналистов» из наиболее рьяных и оголтелых пропагандистов. Я думаю, все понимают, что вина пропагандистов за судьбы этих людей очевидна. Мы часто говорим: пропаганда, ну и что? Кто-то чего-то не понял, кто-то сделал другой вывод. А здесь действительно реальный результат пропаганды – это смерть, пытки, издевательства, надругательства и превращение противоположной стороны в «нелюдей».

Борис Захаров: Тут еще проблема в международном праве. На самом деле эти гибридные войны не помещаются в современную систему безопасности, в современное правовое пространство. На эти вызовы нужны адекватные ответы. В июне 2014 года я предложил принять пакет законов о гибридной войне, потому что украинская власть никак не могла ответить на вопрос: что вообще происходит? Сказать «война» и объявить военное положение – страшно, потому что тогда Россия может начать широкомасштабную военную кампанию. «АТО» – выбрали эту формулу, но она абсолютно не подходит с правовой точки зрения. Из-за этой формулы мы имеем массу негативных последствий и на международном уровне, и по международному праву тоже.

Неплохо было бы в тот момент и даже сейчас, уже опаздывая, все равно принять такой пакет законов сначала на национальном уровне, назвать все своими именами, смоделировать ситуации и описать отступление от конвенций в соответствии с этими смоделированными ситуациями. А после этого – собрать международного конференцию в Киеве и заявить на весь мир о том, что нужно вносить изменения и принимать новые конвенции о гибридной войне, которые учитывают современное положение вещей.

Александра Матвийчук: Мне кажется, проблема даже не в том, что существующие международные конвенции не учитывают всех аспектов гибридной войны, а в том, что никто не хочет реально решать вопрос с этим вызовом. Международное сообщество всеми силами пытается заморозить этот конфликт. Амнистия? Хорошо, пусть будет тотальная амнистия. Выборы? Понятно, что они будут контролироваться Российской Федерацией, но де-факто в Украине мы своим собственным избирателям можем сказать, что все кончено. Подумаешь, будут умирать люди – вся планета вообще очень небезопасна, люди умирают…

Самая большая проблема в том, что мировое сообщество не хочет решать эти проблемы, надеется, что они как-то сами рассосутся. Но проблемы никуда не исчезают, они только нарастают. Я напомню, что Украина – это уже очередная точка на земном шаре, где были созданы такие «серые зоны». Мы живем в очень взаимосвязанном мире. Европа или другие стран не могут оградиться заборами. Мы уже видели, как это было, на примере войны в Сирии. Проблемы все равно нас найдут, если их не решать.

Источник: Радио Свобода, 16.04.2016

Раньше она старалась избегать полицейских. Сегодня она их обучает

Апрель 11, 2016

Александра Матвийчук раньше старалась избегать полицейских. Являясь участником акций в защиту прав человека, она, как и многие другие украинцы, не понаслышке знала о чрезмерном применении силы полицией.

Сегодня активист гражданского общества Александра Матвийчук обучает сотрудников новой патрульной полиции Украины ненасильственным способам взаимодействия с населением.

По словам Александры, до Евромайдана – имевших место в Украине с ноября 2013 по февраль 2014 года протестов с требованием установить более тесные связи с Европой – полиция руководствовалась лишь приказами начальства. Теперь, говорит она, сотрудники призваны служить людям и принимают самостоятельные решения.

“Патрульная работа полиции требует быстроты мышления, – уверена активист. Ее сотрудники не только должны знать национальные законы и международные стандарты, но и оперативно действовать, чтобы контролировать ситуацию. От этого могут даже зависеть человеческие жизни”.

Защита прав человека

Александра Матвийчук продолжает деятельность, направленную на защиту прав человека в Украине. В Киеве она возглавляет неправительственную организациюЦентр гражданских свобод  и вместе с другими правозащитниками настойчиво призывает правительство к проведению реформ, гарантирующих свободу слова, свободу мирных собраний и соблюдение прав гражданских активистов в целом.

Помощь оставшимся в живых

Александра поддерживает общественную инициативу “Евромайдан-SOS”, созданную во время событий Евромайдана для поиска пропавших без вести в результате жестокой расправы правительства Януковича с мирными демонстрантами. Арестованным тогда участникам акций протеста оказывалась юридическая помощь.

Сегодня роль “Евромайдана-SOS” значительно расширилась. В рамках инициативы созданы правозащитные агентства. В зонах конфликта в восточной Украине, на прилегающей к ним территории, а также в оккупированном Россией Крыму работают мобильные группы. “Мы ездим туда и документируем все, что там происходит, работаем с заложниками и жертвами пыток”, – рассказывает Александра.

В мае 2015 года Центр гражданских свобод и “Евромайдан-SOS” выступили организаторами кампании #LetMyPeopleGo (“Освободите моих сограждан”). Цель кампании – помочь украинским гражданам, которых за политические взгляды держат в заключении в России и оккупированном Россией Крыму. В ее ходе привлекается общественное внимание к делам восьми заключенных в Крыму и тринадцати – в России, в том числе к делу украинской летчицы Надежды Савченко.

Александра Матвийчук с Дэниелом Бэером и Жанной Немцовой (U.S. Mission to the OSCE)
Матвийчук (слева) с постоянным представителем США в ОБСЕ Дэниелом Бэером и Жанной Немцовой, дочерью убитого российского оппозиционера Бориса Немцова (U.S. Mission to the OSCE)

Недавно постоянный представитель США в ОБСЕ Дэниел Бэер вручил Александре Матвийчук Премию защитника демократии, которая присуждается этой организацией за вклад в проведение реформ, обеспечение подотчетности и за достижения в борьбе за права человека и верховенство закона. Бэер заявил, что “восхищается такими людьми, как Александра Матвийчук, ее приверженностью единой демократической процветающей европейской Украине”.

Гражданский активист, со своей стороны, считает борьбу за права человека глобальной задачей, не ограниченной лишь Украиной. Она подчеркивает: “Мы живем во взаимосвязанном мире… и не можем строить заборы и закрывать глаза на реальные проблемы с соблюдением прав человека во всем мире”.

Раньше она старалась избегать полицейских. Сегодня она их обучает

Майдан еще не победил

Июль 23, 2014

Александра Матвейчук, председатель правления Центра гражданских свобод, координатор Евромайдан SOS в эксклюзивном интервью «Республике» вспоминает о четвертом в своей жизни Майдане и размышляет, куда нужно двигаться Украине, чтобы стать демократическим государством.

— Александра, расскажите, пожалуйста, чем занимается Центр гражданских свобод?

— Наша организация занимается защитой фундаментальных прав и свобод. В нашем фокусе свобода слова, свобода мирных собрания и объединений, противодействие дискриминации, защита правозащитников. Мы работаем не только в Украине. Ведь права человека, как известно, не имеют государственных границ. Если авторитарные режимы на постсоветском пространстве тесно сотрудничают между собой, чтоб удушить гражданское общество, нам, правозащитным организациям, тоже следует работать над созданием солидарной международной платформы.

— Как обстоят дела с гражданскими свободами в Украине сегодня?

— Украина сейчас столкнулась с новой реальностью — военной оккупацией Крыма и «неоглашенной» войной, которую ведет Россия на Востоке Украины. В таких условиях очень тяжело идти по выбранному народом демократическому пути развития — реформировать милицию, проводить люстрацию судей, искоренять коррупцию и т.д.

Сама ситуация с правами человека разнится в зависимости от региона. Есть Донбасс, где идут военные действия, где поддерживаемые Россией незаконные военные формирования ведут политику террора среди мирного населения, пытают и похищают гражданских. Есть Крым, где де-факто введено российское репрессивное законодательство, где запрещают даже молитвенный молебен крымских татар в годовщину депортации. Остальные регионы готовятся к защите от внешней агрессии, но нужно отметить, что там ситуация с соблюдением правами человека нормализуется.

Собственно говоря, мы живем в очень интересный исторический период. С конца Второй мировой войны не было прецедента, чтоб государство «отжало» у другого часть территории и официально присоединило ее к своей. И тут вопрос не только в том, что должна в такой ситуации делать Украина. Тут вопрос в том, что должны в такой ситуации делать другие страны? Сбитый террористами пассажирский лайнер и смерть 298-ми человек еще раз продемонстрировали, что в этом хрупком мире все взаимосвязано.

—  В Вашей жизни было четыре Майдана, расскажите, как Вам, такой молодой, это удалось? Вы говорили о преследованиях — Вас и близких, в чем это заключалось?

— Во время оранжевой революции я была студенткой юридического факультета. Символом революции был оранжевый цвет. Помню, я одела эту ленточку еще тогда, когда мало кто ее носил. И подумала: теперь я должна вести себя так, чтоб никто даже не усомнился в моей порядочности. Потому что на мне эта вот ленточка, и по мне будут судить о людях, которые поддерживают демократию.

На выборы я пошла наблюдателем. Когда на участке закончился подсчет голосов, меня забрала к себе женщина с избирательной комиссии. Помню, рано утром мы сидим перед телевизором, где с экрана объявляют победу Януковича. И обе плачем. И тут по телевизору сообщают, что какие-то люди в знак протеста собираются на Майдане. И я пошла.

Потом был Налоговый (против удушения малого бизнеса), Мовный (против русификации), теперь Евромайдан. Главное, что я поняла: никто не застрахован, что Украине в ее пути становления как демократичному государству не понадобится еще один. Но мы должны создать гарантии, что никакой власти больше не придет в голову расстреливать безоружных людей на улицах.

Во время Евромайдана все были под прицелом. Власть вела террор жестокий и беспощадный, его жертвами могли стать все, даже случайные люди. В моем случае были и бандиты у дома, и «приглашение» в Генеральную прокуратуру. Помню, меня спросили, готова ли  я сесть. Я честно сказала, что многие люди считают себя к чему-то готовыми, пока судьба не проверит их готовность. То есть самой интересно. А про себя подумала, у меня была чудесная жизнь, которая подарила мне встречу с очень замечательными людьми, я делала то, во что верила. Единственное, что не успела, так это родить детей. Вот закончится война, и этим займусь.

— Где Вы были и что делали во время февральских трагических событий? Что можете рассказать о них?

— В офисе Евромайдан SOS. На тот момент мне уже нельзя было возвращаться домой. Помню, как раз накануне волонтеры  пошли на Майдан и опять раздали телефоны наших горячих линий. Но когда это все началось и нам начали звонить, что людей расстреливают, мы ничего не могли сделать. Мы же правовая помощь. Тогда волонтеры поехали в морги, больницы, и места, куда приносили убитых. Мы боялись, что власть уничтожит тела, и спешно составляли списки. Поэтому мы одни из первых знали, что убитых не десять и не двадцать.

И тут мне позвонил мой муж. Он сказал: «Ты же понимаешь, что я на Майдане?» Я сказала, что, конечно, понимаю. Хотя мне хотелось сказать: пожалуйста, беги оттуда. Но как я могла? У большинства из находившихся на Майдане были семьи. Я только спросила, есть ли у него бронежилет. Он засмеялся, и сказал, что они бесполезны. Мы попрощались. Помню, вышла из офиса на пятнадцать  минут, чтоб прийти в себя, а потом вернулась к работе.

Честно, мне и сейчас очень тяжело проходить по улице Институтской, где убивали людей. Многих я теперь знаю по именам, и мне до сих пор почему-то неловко, что мы выжили, а они нет.

— Как пришла идея создать Евромайдан SOS и с какими проблемами пришлось столкнуться? Кто эти люди, которые занимались поисками?

— В субботу 30 ноября прошлого года наша организация должна была проводить семинар для активистов из регионов. Понятное дело, что когда все доехали и узнали, что пару часов ранее милиции жестоко избила студентов на Майдане, было не до семинара.

Люди были подавлены, большинство порывалось пойти на Михайловскую площадь, где собирался митинг. Но мы решили подумать, чем мы, как правозащитники, могли бы быть в такой ситуации полезны. Ведь на тот момент было много пострадавших людей, и не понятно, оказывалась ли им правовая помощь.

Около десяти часов утра мы открыли страницу Евромайдан SOS в «Фейсбуке» и опубликовали два поста. Первый с номерами наших горячих линий. Второй  — с просьбой к  адвокатам, которые готовы оказывать бесплатную правовую помощь, откликнуться. И все заработало.

Во время Евромайдана количество звонков в день (а мы принимали из круглосуточно) могло достичь несколько тысяч. Только в нашем официальном списке были контакты более 400 адвокатов, которые согласились днем и ночью работать pro bono. Но Евромайдан SOS не состоялся бы, если бы нас не поддержали сотни волонтеров и активное фб-сообщество Евромайдан SOS.

Важно отметить, что большинство из этих людей никогда до этого не занимались никакой гражданской активностью. Просто когда настал критический момент, они не остались равнодушными. Евромайдан дал возможность проявить людям свои самые хорошие черты. Поэтому его и называют Революцией Достоинства.

— Каким образом Майдан SOS занимался розыском людей? Скольких удалось найти? Сколько числятся пропавшими без вести?

— За время Евромайдана всего через список пропавших прошло до тысячи человек. Большинство из них очень быстро находились. На поиски других требовались дни, недели, месяцы. Ведь раненых привозили и в подпольные больницы, оборудованные за счет пожертвований, вывозили в другие города, страны, чтоб уберечь их от преследования. Кого-то без сознания, кого-то без телефонов. Родственники звонили нам. Ну не в милицию же им было тогда обращаться.

Кто-то из списка пропавших переходил  в список убитых. Сейчас мы ищем более чем тридцать человек, пропавших во время Евромайдана.

—  Очень много говорят о том, что с Майдана похищали  людей и устраняли их, что  можете сказать об этом? Известно Вам о таких случаях?

— Могу рассказать о случае похищения моего хорошего знакомого Игоря Луценка. До Евромайдана я знала его как одного их лидеров движения «Сохраним старый Киев», они боролись за сохранение зеленых зон и памятников архитектуры в городе. Его выкрали неизвестные люди (так называемые «титушки», что сотрудничали с милицией) прямо из больницы вместе с ученым-сейсмологом Юрием Вербицким. Юрий на Майдане получил ранение в глаз. Не лишне заметить, что милиция тогда любила стрелять прицельно по глазам, у нас более 50-ти таких пострадавших.

Ту ночь я провела на телефоне с братом Юрия. Обоих украденных пытали, потом по-отдельности вывезли в лес. Игорь смог выбраться и выжить. Юрий нет.

— Что стало с этой организацией после того, как Майдан победил?

— Майдан еще не победил. Нам надлежит реформировать страну, не перекладывая это только на плечи политиков, выгнать за государственные границы российские бандформирования, вернуть оккупированный Крым. Поэтому Евромайдан SOS продолжает работать и помогать людям. Правда, в зону военный действий адвокатов не пошлешь, поэтому наши методы изменились. Сейчас мы формируем правозащитные миссии и мобильные группы, ездим и документируем, работаем с заложниками и жертвами пыток.

— Александра, как Вы считаете, правильно ли то, что майдановцы не расходятся. Что они хотят, по Вашему мнению?

— Евромайдан SOS по этому поводу сделал заявление. Мы написали, что если раньше выйти на Майдан было обязанностью  каждого честного человека, то теперь есть много реальной работы, и ее кому-то нужно делать. Импульс Майдана, то есть демократические преобразования, должны дойти до каждого самого маленького села. Я уже не говорю про войну на Востоке.

— Как Вы думаете, что нужно сегодня стране, чтобы не утратить тот импульс, который дал ей Майдан и развиваться дальше?

— Вы знаете, Майдан закончился, а гражданская активность не падает. Просто в условиях войны это не очень видно внешнему наблюдателю. Люди работают в разных инициативах: проводят расследование преступлений на Майдане, помогают раненым, возят обеспечение военным, контролируют парламент, чтоб он проводил необходимые стране реформы.

Уверена, придет время, и весь мир будет изучать наш уникальный опыт самоорганизации, когда обыкновенные люди объединяются и выполняют по сути функции государства. После Евромайдана у нас осталась  «Небесная сотня». Но на героях не выедешь, подпирать плечами общественные институты должны все. И мы это понимаем.

Источник, 22/07/2014

Результаты поиска:

Судьба «узников Кремля»: что делать с украинцами, ставшими заложниками РФ

Декабрь 25, 2016

«Одна из российских адвокатов, когда увидела, в каком состоянии находится ее клиент, пришла к следователю с прямым вопросом: «Что Вы с человеком сделали?», на что он ей говорит: «Что Вы хотите, у нас со времен Ивана Грозного методы следствия не поменялись».

Пытки, которые применяют к украинцам, ставшими узниками или заложниками России, начинаются на этапе расследования, когда из задержанных пытаются выбить показания, отмечает правозащитник, координатор общественной инициативы Евромайдан-SOS и председатель правления Центра гражданских свобод Александра Матвийчук. Все это, по ее словам, сопровождается изоляцией узников от родных, независимых адвокатов, украинского консула. «Все ужасы, о которых рассказывает Геннадий Афанасьев – ток, удушение противогазом, – происходили на этапе следствия», – подчеркивает Матвийчук.

Она добавляет: украинцев, ставших заложниками Кремля, можно поделить на три условные группы. Во-первых, те, кто проходит по сфабрикованным процессам с политическими мотивами в РФ и на территории Крыма. Во-вторых, находящиеся в подвалах на неподконтрольной Украине территории Донбасса. В-третьих, больше 5 миллионов граждан, которые проживают на оккупированной территории. «Речь идет о 2,5 миллионах людей в Крыму и 3 миллионах в «серой зоне» на Донбассе», – объясняет правозащитник.

Подробнее об особенностях освобождения представителей каждой их групп и том, где ситуация с «узниками Кремля» наиболее критичная, в интервью FaceNews рассказала Александра Матвийчук.

На какие группы Вы делите «узников Кремля»? И почему в вопросе их освобождения важно говорить об условных группах?

Почему мы объединяем людей в эти довольно таки условные группы? Понимание, кто эти люди, и в какой группе они находятся, помогает нам определить, что можно и нужно делать в конкретной ситуации.

Когда мы говорим о «заложниках Кремля», то к первой группе принадлежат люди, которые проходят по сфабрикованным уголовным процессам по политическим мотивам в России и в оккупированном Крыму. Понятно, что там нет независимого правосудия. Но там есть здание, где написано «суд», там есть человек в мантии, который называет себя судьей. С правом на справедливый суд это ничего общего не имеет, но есть хотя бы какие-то симулякры. В таких случаях адвокаты отрабатывают все правовые и процессуальные возможности, и делают все, что в их силах на уровне Российской Федерации, а потом продолжают работу с международными структурами, например, Европейским судом по правам человека.

Вторая группа «заложников Кремля» – это люди, находящиеся в подвалах оккупированной части Донецкой и Луганской областей. Даже если незаконные вооруженные формирования предъявляют им обвинения в нарушении статей Уголовного кодекса еще советского режима, понятно, что здесь вообще нечего говорить даже о квазиправовой процедуре.

Вместе с коллегами мы опрашивали 165 людей и записывали свидетельства. Людей держали в подвалах, гаражах, собачьих вольерах, канализационных люках. Каждый второй гражданский сказал, что был поддан пыткам. И нужно понимать, что речь идет не просто про избиения. Это и изнасилование, электрический ток, отрезание пальцев, простреливание частей тела. Мы зафиксировали многие ужасные вещи, которые делали люди с автоматами, поскольку почувствовали полную безнаказанность. Интересно, что 16% гражданских лиц, которых мы опросили, сказали, что были прямыми свидетелями, когда во время так называемых очных ставок или допросов людей забивали насмерть. Все это мы задокументировали и передали в Международный уголовный суд в Гааге.

Третья категория, о которой я бы говорила как о заложниках Кремля, это 5,5 миллионов людей, проживающих на оккупированной территории, независимо от того, как они сами относятся к оккупации. Речь идет о 2,5 миллионах людей в Крыму и 3 миллионах в «серой зоне» на Донбассе. Последние, например, не имеют никакой возможности защитить от произвола человека с автоматом свою собственность, здоровье, свою жизнь и жизнь близких.

Что касается Крыма, то мы видим, что не существует никакой возможности защититься от политических преследований. Это начинает чувствовать на себе даже пророссийски настроенная часть населения, те, кто радовались аннексии. Однако они привыкли, что под украинской юрисдикцией имели право на мирное собрание, а теперь, когда они выходят протестовать против закрытия кадетского корпуса с портретами Путина, их избивают и привлекают к административной ответственности. Россия, которую они видели с телевизора, неожиданно оказалась совсем иной Россией, которая воцарилась на полуострове.

О третьей категории тоже нужно говорить, потому что они требуют нашей защиты. Прямо сейчас у Украины очень ограничены возможности непосредственно повлиять на то, что происходит с конкретным человеком или группой людей, но это не является для нас оправданием ничего не делать. Нашей стране нужно использовать существующие международные механизмы либо, если таковых нет, создавать новые.

Последние годы показали, что Украине сложно противостоять России на международном уровне. Например, у федерации есть право вето в Совете Безопасности ООН. Кроме того, около года назад РФ приняла решение, согласно которому может избирательно выполнять решения Европейского суда по правам человека. Какие международные механизмы могут помочь повлиять на Россию?

Это вопрос о том, что нам нужно иметь стратегию, в которой будут предусмотрены в комплексе правовые, дипломатические, экономические и иные действия. Но такой стратегии у Украины, к сожалению, нет. И это проблема.

Вы правильно заметили: летом прошлого года в России закрепили процедуру, которая должна постараться предать легальный вид нарушению международных обязательств, и теперь они сами решают, какое решение Европейского суда исполнять, а какое – нет. Когда Россия начинает демонстрировать подобное, ситуация переходит из правовой плоскости в дипломатическую. И украинские дипломаты должны говорить: если право не действует, и Россия не понимает резолюции ПАСЕ, предписания Комитета ООН или решения Европейского суда, то давайте говорить с ней языком, который она понимает. Если Россия не исполняет решения Европейского суда, давайте говорить об ужесточении санкций. Это все должно действовать в комплексе.

Пока у нас нет полноценной стратегии в вопросе «узников Кремля», часть задач государства ложится на плечи общественных активистов. Вы являетесь одним из инициаторов кампании LetMyPeopleGo, которая курирует тему освобождения российских заложников. Кто входит в этот список?

В списке LetMyPeopleGo – граждане Украины, которые удерживаются по политическим мотивам в местах несвободы в России и в оккупированном Крыму.

Сколько людей сейчас входит в список?

Это очень болезненный вопрос, потому что иногда очень тяжело определить присутствие политического мотива. Например, правозащитники говорят, что с Крыма были незаконно перемещено 2 200 заключенных. Откуда я знаю, все ли они были законно осуждены или нет? Зная, как работает авторитарная система, предполагаю, что многие незаконно. Но то, включаем ли мы в список человека, зависит еще и от того, есть ли в деле политический мотив.

Летом мы говорили о 28 людях, потом добавилась «группа Панова». Мы встречались с адвокатом, и сейчас ждем материалы дела. Похоже на то, что они будут включены в наш список, но мы хотим посмотреть материалы. Второй пример – журналист Роман Сущенко, к материалам его дела вообще нет никакого доступа, потому что оно проходит по статье «шпионская деятельность» и засекречено. Как быть в этом случае? Все указывает, что очень похожее на дело Юрия Солошенко, Валентина Выговского, но всегда есть риск, потому что проверить невозможно (на момент выхода статьи «группа Панова» и журналист Роман Сущенко были включены в список кампании, – FaceNews).

Когда те, кого удалось освободить из плена, рассказывают, что им пришлось пережить, становится по-настоящему страшно. Например, пытки, о которых говорил Геннадий Афанасьев. Где сейчас наиболее критическая ситуация в аспекте обращения с нашими узниками?

То, что рассказывал Геннадий Афанасьев, и через что прошли достаточно многие люди из списка, началось не во время отбывания наказания, а намного раньше, во время так называемого расследования. Тогда их изолировали от родных, не допускали независимых адвокатов, украинского консула, и пытали, чтобы выбить признания. Все ужасы, о которых рассказывает Геннадий Афанасьев – ток, удушение противогазом, – происходили на этапе следствия. Одна из российских адвокатов, когда увидела, в каком состоянии находится ее клиент, пришла к следователю с прямым вопросом: «Что Вы с человеком сделали?», на что он ей говорит: «Что Вы хотите, у нас со времен Ивана Грозного методы следствия не поменялись».

Поэтому здесь нужно следить, что происходит с человеком на этапе следствия, что происходит с ним во время судебного процесса и что происходит после вынесения приговора. Эти этапы имеют свои особенности. Во время следствия, как я говорила, существует проблема искусственной изоляции, а во время отбывания заключения очень тяжело с получением любой информации, тогда о человеке постепенно забывают. Здесь задача общественности – не забывать, постоянно напоминать о том, что человек сидит. Это повышает шансы на то, что его выпустят.

Касательно того, кто находится в наихудшем состоянии, то из того, что нам известно, мы можем отдельно выделить Станислава Клыха. Пытки не проходят для людей бесследно, и, к сожалению, он потерял психическое здоровье. Это стало очевидным для всех, когда он отказался от независимого адвоката, которая боролась за его освобождение, и сказал, что хочет, чтобы его защищал Стас Михайлов, Пелагея, Шура или Зверев. Ему присудили двадцать лет, при этом медико-психологическая экспертиза, которая проводилась в Чечне, признала его абсолютно психически здоровым. Естественно, он сейчас в очень тяжелом состоянии.

Александра, вряд ли Вас удивило, что апелляция по делу Карпюка и Клыха, которая рассматривалось в Верховном суде России около месяца назад, оставила в силе приговор об осуждении их на 22,5 года и 20 лет.

Никакой надежды на правовое решение нет. Есть надежда, что руководство России вследствие международного давления примет политическое решение их выпустить. И тогда их обменяют, помилуют, экстрадируют либо найдут любой другой правовой механизм, чтобы, сохранив лицо, Россия могла вернуть их домой.

Материал опубликован 05.12.2016 на сайте Facenews: https://www.facenews.ua/articles/2016/310615/

Украинофобия в Крыму. На что делает ставку Кремль

Июнь 24, 2016

Реинтеграция Крыма – это не только возвращение территории. Ключевой элемент стратегии — люди. И Россия это хорошо понимает, поэтому прикладывает усилия, чтобы нам было некого возвращать: воспитывает украинофобию через телевизор, изменяет демографический состав населения, что само по себе является военным преступлением. И ко всему — методично уничтожает независимое гражданское общество, которое должно стать одним из ключевых факторов реинтеграции. Сохранить его хоть в каком-то виде – наша задача.

Уже более двух лет мы ведем мониторинг политических преследований в оккупированном Крыму. Арсенал репрессий достаточно широк: людей арестовывают, в их домах проводят обыски, запрещают проведение мирных собраний, фабрикуют уголовные и административные дела. Оккупационная власть не брезгует похищениями, запугиваниями, избиениями и пытками. Россия последовательно вытесняет активных людей с территории полуострова или заставляет их замолчать.

В ситуации, когда прямо повлиять на ситуацию достаточно трудно, а международное сообщество ограничивается только гневными резолюциями, простых путей сохранения остатков гражданского общества на полуострове просто не существует. В то же время, есть несколько направлений работы.

Во-первых, надо преодолевать информационную изоляцию Крыма. Люди на полуострове должны иметь возможность получать отличную от прокремлевской информацию доступным для них языком. Параллельно должны быть даны инструкции относительно того, как обойти блокировку сайтов, если речь идет о вещании в интернете. Различные вопросы Крыма должны быть в топе политической повестки дня, о них должна писать украинская пресса. Следует развивать связи с религиозными, профессиональными, культурными сообществами на темы, которые составляют предмет их интереса. Людям, которые сохранили украинское гражданство, следует максимально упростить административные процедуры методами онлайн-управления.

Во-вторых, крымская молодежь должна иметь доступ на льготных условиях к образованию на материковой Украине. Учебные заведения разного уровня должны внедрить дистанционные программы, ориентированные на Крым. Нужно увеличить количество специализированных учебных заведений, вроде перемещенного в Киев Таврического университета, которые бы учитывали разницу в школьных программах Украины и России. Их следует рассматривать в качестве коммуникаторов с Крымом, ведь у студентов остаются друзья и семьи на полуострове, а также как базу для формирования крымской элиты. Учиться в этих заведениях должно быть престижно.

В-третьих, Украина должна научиться защищать людей, которые остались один на один с оккупантами. Нужно определиться с рамками работы для российских правозащитников в Крыму, которые могут подключиться к практической защите преследуемых людей на месте. Кейсы людей, преследуемых путинским режимом, должны постоянно звучать на уровне международных организаций. Причастные к этим преследованиям должны расширять список персональных санкций. Органы государственной власти должны осуществлять эффективное расследование и собирать доказательства по этим фактам. Также нужно разработать программу поддержки таких людей на территории материковой Украины.

В общем, отсутствие продуманной политики в отношении оккупированного Крыма может существенно усложнить в реинтеграцию этих территорий в будущем. Украине нужно перевести на язык практических действий слова Олега Сенцова “моя страна меня не бросит” и посылать четкий сигнал людям о том, что она за них борется.

Автор: Александра Матвийчук, правозащитница, координатор общественной инициативы Евромайдан-SOS и председатель правления общественной организации Центр Гражданских Свобод

Источник: Новое время, 23.06.2016

Донбасское бесправие

Апрель 17, 2016

Украинские правозащитники рассказывают о свидетельствах жертв из мест незаконного заключения на территории районов Луганской и Донецкой областей, которые находятся под контролем незаконных вооруженных формирований. Правозащитники опросили 162 человек, вышедших из плена. Среди опрошенных были и военные, и гражданские. Как правило, это местные люди, которые по различным причинам попадают в места несвободы.

Вывод правозащитников: с пытками столкнулся каждый второй опрошенный гражданский и 86% военнослужащих во всех этих 79 местах несвободы. 16% (и больше 33% военнослужащих) сказали, что они были свидетелями того, как на их глазах людей забивали до смерти. Все это указывает на то, что это не какие-то казусы, эксцессы, переборы на местах, а умышленная политика, это действительно система подпольных, неофициальных мест несвободы. Власть в незаконных вооруженных формированиях использует метод террора против гражданского населения для того, чтобы удержать контроль над территорией.

Виталий Портников: У меня в руках исследование – свидетельства жертв из мест незаконного заключения на территории тех районов Луганской и Донецкой областей, которые находятся под контролем «российских сепаратистских войск», как называет их президент Соединенных Штатов Барак Обама. Авторы этого исследования сегодня в нашей студии: это Александра Матвийчук, председатель правления Центра гражданских свобод, и Борис Захаров, руководитель адвокационного центра Украинского Хельсинкского союза по правам человека.

Александра Матвийчук: Мы опросили 162 человек, вышедших из плена. Мы имеем информацию о том, каковы условия содержания и обхождения с людьми, которые находятся в 79 местах несвободы. Когда мы говорим «люди в подвалах», это не метафора, потому что большинство из этих 79 мест не предназначены даже для кратковременного пребывания человека. Это действительно полуподвальные помещения, подвалы в административных зданиях, даже собачьи клетки, вольеры в обиходе незаконных вооруженных формирований, которые удерживают людей.

Среди опрошенных были и военные, и гражданские. Как правило, это местные люди, которые по различным причинам попадают в места несвободы. Наш вывод: с пытками столкнулся каждый второй гражданский, опрошенный нами, и 86% военнослужащих во всех этих 79 местах несвободы. 16% (и больше 33% военнослужащих) сказали, что они были свидетелями того, как на их глазах людей забивали до смерти. Все это указывает на то, что это не какие-то казусы, эксцессы, переборы на местах, а умышленная политика, это действительно система подпольных, неофициальных мест несвободы. Эта, условно говоря, власть в незаконных вооруженных формированиях использует метод террора против гражданского населения для того, чтобы удержать контроль над территорией.

Виталий Портников: Борис, существуют в этой ситуации какие-то правозащитные возможности, может быть, хотя бы с российской стороны?

Борис Захаров: Те врачи, которых пускают к заложникам, являются подконтрольными, они не допускают никакой независимой медицинской экспертизы.

Александра Матвийчук: У нас был блок вопросов по поводу того, оказывалась ли медицинская помощь. Военнопленных брали иногда в тяжелом состоянии, гражданских лиц тоже потом доводили до очень тяжелого состояния, и была необходима медицинская помощь. Функции медбратьев часто выполняли те же самые охранники. Например, опрошенный нами Александр Грищенко открыто рассказывает: он ветеринар, он сам подручными средствами зашивал раны своим сокамерникам.

Виталий Портников: Вы говорите о военнослужащих, но тут очень важно понять, что происходит с гражданскими лицами.

Александра Матвийчук: То, что каждый второй гражданский человек, который попадал в места несвободы, подвергался пыткам, – это не что иное, как преступление против человечности. Мы пытались выяснить, какие категории лиц и по каким причинам попадают под такое обхождение, но главный наш вывод: нет ни одного алгоритма действий, который помог бы не стать жертвой такого обхождения.

Виталий Портников: Я видел в этом исследовании свидетельства о принудительных пресс-конференциях для российских СМИ.

Борис Захаров: Их пытают, чтобы вынудить дать интервью, которое дается сразу буквально сразу после пытки.

Александра Матвийчук: Опрашиваемая мною лично девушка была на четвертом месяце беременности. Ее били железными прутами, хотя она говорила, что беременна. Ей отвечали: «Ты еврейка, да еще проукраинских взглядов, твой ребенок не имеет права на жизнь». Она уехала из Украины, и я очень надеюсь, что с ней и с ее ребенком все хорошо.

А у второй беременной женщины, которую мы опрашивали, в результате побоев там же случился выкидыш. Ей сказали: «Мы дадим тебе билет на свободу, но ты должна признать, что ты снайпер батальона «Торнадо», сказать про это нашим коллегам, российским журналистам». Приехал, если я не ошибаюсь, телеканал «Россия-1». Мы это зафиксировали в отчете, нашли эти интервью. Она свидетельствует: когда к ней подошли так называемые журналисты, ее попросили сесть так, чтобы не было видно, что она в положении.

Виталий Портников: Это, кстати, старая российская история: во время чеченской войны были «литовские снайперы-женщины», которых никто никогда не видел.

Вам не кажется, что вне Украины, в мире (я уже не говорю о России) мало информации о том, что там происходит?

Борис Захаров: Мы пытаемся ее доносить. Этот отчет ООН официально взял для распространения по своим каналам.

Виталий Портников: С несовершеннолетними происходит что-то похожее?

Александра Матвийчук: К сожалению, происходит. У нас осталась за гранью исследования абсолютно отдельная тема – сексуальное насилие. Мужчины нам рассказывали про сексуальное насилие по отношению к женщинам, которые удерживались вместе с ними, а женщины – нет. Отдельные случаи, которые мы зафиксировали, опять же, из рассказов: девушку отдали в качестве подарка на передовую, и это происходило несколько раз, то есть ее туда отдавали и возвращали. Она была несовершеннолетняя, ей на вид дают 14-15 лет.

Виталий Портников: Каков уровень гласности в Донецкой и Луганской областях?

Борис Захаров: Там вообще нет никакой гласности, все это передается исключительно из уст в уста. Там полная атмосфера страха. По сути, там тоталитарный режим в военное время.

Виталий Портников: Но есть люди, которые не боятся туда возвращаться – это тоже факт.

Борис Захаров: Да.

Виталий Портников: Когда затихли обстрелы, когда вся эта ситуация остановилась на точке замерзания, мы увидели, что многие вынужденные переселенцы возвращаются в свои дома.

Борис Захаров: В этом, кстати, есть очень большая вина Украины, которая не может обеспечить условия внутренне перемещенным лицам на территории, подконтрольной ей.

Александра Матвийчук: К сожалению, я столкнулась с тем, что в Киеве не знают о происходящем в Донецке, причем не знают даже журналисты и гражданские активисты. Список взятых в плен, в подвал, пополняется и пополняется за счет людей, которые поехали проведать своих родных, абсолютно не понимая, что там происходит. Видимо, они не читают эти доклады, не слушают наши передачи. Более того, недавно одна журналистка в Киеве говорила мне, что хотела бы поехать и негласно поработать в Донецке журналистом. Она спрашивала меня, как там ситуация с задержаниями… Чего мы хотим от людей на оккупированной территории, если здесь, в Киеве журналисты ничего не знают?

Борис Захаров: До октября 2015 года 121 тысяча внутренне перемещенных лиц вернулись на оккупированные территории. ДНР заявляет, что к ним вернулись полмиллиона. Естественно, этим цифрам верить нельзя.

Виталий Портников: Кто охраняет все эти подвалы?

Александра Матвийчук: В 40% случаях люди утверждают, что те, кто непосредственно руководил избиениями, присутствовал при допросах и организовывал места несвободы, это российские военнослужащие. Мы не беремся судить, были это рядовые кадровые военные или наемники, но они утверждают, что это были российские граждане. Они сами так представлялись, называли свое воинское звание, либо рассказывали, откуда приехали, либо говорили: «Ты, украинская свинья, я приехал тебя защищать, а ты такое делаешь!». По статистике выходит, что остальные – это местные, граждане Украины. Все это указывает на цепочку подконтрольности так называемых Луганской и Донецкой народных республик Российской Федерации.

Виталий Портников: Насколько украинская пенитенциарная система, система задержания лиц, которые по ту сторону войны, более подконтрольна, более государственна? Можем ли мы говорить о том, что в украинских местах лишения свободы не может происходить такого?

Борис Захаров: Пенитенциарная система еще не реформирована. У нас присутствует незаконное насилие в органах внутренних дел и в пенитенциарной системе. Харьковская правозащитная группа проводила исследование совместно с харьковским Институтом социологии. Несмотря на войну, несмотря на увеличение агрессии в обществе, у нас по сравнению с 2011-12 годами в два раза уменьшилось количество пыток и жестокого обращения, незаконного насилия в милиции. Если раньше около миллиона человек в год подвергались незаконному насилию, а пыткам – 120 тысяч, то сейчас около полумиллиона подвергаются незаконному насилию и где-то 62 тысячи – пыткам и жестокому обращению.

Александра Матвийчук: Мы как правозащитная организация требуем от украинской власти соблюдения всех стандартов и реформирования этой сферы, потому что грубые нарушения, жестокое обращение, к сожалению, имеют место. Также есть проблема с нарушениями со стороны украинских формирований в неофициальных местах несвободы. Конечно, нельзя даже сравнивать масштабы, но мы же не измеряем права человека в процентах. Украинское государство тем и отличается от незаконных вооруженных формирований, что оно должно расследовать каждый такой случай и привлекать виновных к ответственности.

Борис Захаров: Государство борется с этой проблемой – может быть, пока еще недостаточно эффективно, но, поскольку есть политическая воля к проведению этих реформ, к расследованию фактов жестокого обращения и пыток, рано или поздно эта проблема будет если не полностью побеждена, то сведена к минимуму.

Что касается захваченных частей Донецкой и Луганской областей, то там эффективный контроль осуществляет Россия, это на самом деле оккупированные Российской Федерацией территории. Мы должны доносить все это на дипломатическом уровне.

Но главное, украинская сторона недостаточно качественно документирует как факты присутствия российских войск, так и факты пыток, жестокого обращения, военных преступлений, преступлений против человечности, преступлений против собственности. Наша организация, подавая жалобы в Европейский суд по правам человека, подает их и против Украины, и против России. Против России – за весь тот беспредел, который там происходит, по конкретным статьям – это право на жизнь, свобода от пыток, жестокого обращения и так далее. Против Украины – за бездеятельность, за то, что Украина недостаточно качественно документирует и расследует эти преступления. Решение суда запросто может быть против обоих государств – к примеру, компенсация пятьдесят тысяч евро от России за то, что это все произошло, и пять тысяч евро от Украины за бездеятельность. Такие прецеденты были в практике Европейского суда.

Александра Матвийчук: Мы опрашиваем людей, мы собираем документы для международного правосудия. Но мы не можем сказать человеку: а теперь спасибо, до свидания, вы нам очень помогли. Естественно, мы кооперируемся с инициативами, которые оказывают психологическую и медицинскую помощь.

Политика государства в этом плане катастрофическая. Если в отношении военнослужащих еще есть какие-то гарантии, то гражданские заложники просто предоставлены сами себе. Это нужно менять хотя бы из соображений гуманности, даже не говоря про какие-то права.

Виталий Портников: Когда я веду программы на такие темы, меня охватывает отчаяние. Очень многие люди, наши российские слушатели легко поверят вам. Но многие никогда не поверят в то, что вы рассказываете о Донбассе, потому что существует откровенная пропаганда: «не может там такого быть, там же защищают русских людей». Жила себе обычная область, ничем не отличавшаяся от Брянской или Харьковской, и вдруг там такой кошмар…

Александра Матвийчук: У меня другое профессиональное отчаяние: мы опрашиваем людей, но при этом понимаем, сколько их еще находится в местах несвободы – ведь это до сих пор продолжается. Месяца два назад взяли известного ученого, религиоведа Игоря Козловского.

Я очень хорошо понимаю, о чем вы говорите. Когда мы документируем, когда отправляем альтернативные отчеты в комитеты ООН, представляем их на Парламентской ассамблее Совета Европы, мы не можем это остановить. Это действительно несколько фрустрирует… Именно поэтому мы начали кампанию на полях мюнхенской конференции: мы требуем отпустить всех заложников, и военнопленных, и гражданских. По официальным данным с украинской стороны их 130 человек. Их должны были отпустить еще год назад согласно шестому пункту минских договоренностей.

Виталий Портников: Там четко говорится об обмене всех на всех. Кстати, российская сторона, по крайней мере, в лице ее специального представителя на минских переговорах Бориса Грызлова, настаивает на этом, что должен быть обмен всех на всех. Где же результат?

Александра Матвийчук: Тот же самый господин Грызлов говорит о том, что вначале украинская сторона должна подарить тотальную амнистию людям, которые совершали эти преступления. У нас как у правозащитных организаций четкая позиция: не может быть амнистии за тяжелые преступления. Конечно, лучше мир, чем война, но не бывает мира без справедливости.

Если мы посмотрим на руководителей этих незаконных формирований, которые все это начинали… Как нам сказали российские коллеги в апреле 2014-го: «О, к вам приехали наши эскадроны смерти!». Ими руководили люди, которые до этого были в Абхазии, в Чечне, в Приднестровье, они совершали там то же самое. Они не были наказаны, были амнистированы и теперь продолжают это на Донбассе.

Так что никакой амнистии за военные преступления быть не может. Если честно, мне очень странно, что я не слышу этого от членов нормандского формата, я не слышу такой риторики от Франции, от Германии. По-моему, это не просто нормы национального законодательства – это основной постулат международного гуманитарного права. Если дать такой четкий посыл со стороны не только Украины, но и Франции, Германии, возможно, на оккупированных территориях кто-то бы сейчас задумался. Они же думают, что рано или поздно все они будут амнистированы.

Борис Захаров: Амнистия, с точки зрения права, в данном случае вообще неприменима. Амнистия происходит, когда уже есть приговор, это смягчение наказания. В данном случае речь идет о снятии обвинений по тяжким и особо тяжким преступлениям.

Виталий Портников: Имеется в виду, что по минским соглашениям мы должны амнистировать людей, которые все это творили, исходя из логики российской стороны.

Борис Захаров: Они хотят, чтобы Украина поменяла иерархию и последовательность шагов. Они говорят: выполняйте все свои условия, и тогда мы скажем России: «Что же вы не выполняете свои?». Но логика последовательности шагов именно в том и заключается, что выборы на Донбассе, амнистия и прочие вещи могут произойти только тогда, когда Украина получит эффективный контроль над этими территориями. А это означает, что мы в тупике, что нам нужен другой формат, кроме минского. И минский нужно продолжать.

Виталий Портников: Но люди, которые находятся в этих подвалах, должны быть освобождены в любом случае, вне зависимости от того, какого рода формулы мы будем с вами сейчас обсуждать.

Александра Матвийчук: Минский формат как раз может это исполнить. Если мы говорим о ценности человеческой жизни, то явно, что это должно было быть сделано в первую очередь, и невозможны никакие условия типа «а вот вы сначала дайте амнистию, а вот вы сначала проведите выборы». Именно поэтому наша кампания апеллирует к Франции, Германии, Украине и России: решите этот вопрос сейчас, нельзя обсуждать все другие политические вопросы, пока люди находятся в таких условиях, они могут просто не дожить до следующего этапа переговоров!

Борис Захаров: Там есть люди, которые нуждаются в медицинской помощи, многие из них уже стали хрониками после полученных травм. Их надо немедленно освобождать!

Виталий Портников: Был парад военнопленных, вы о нем тоже упоминаете в своем исследовании – это очевидная разновидность пытки. В Украине никогда не проводилось никаких парадов военнопленных, несмотря на то, что было захвачено огромное количество лиц, сражающихся на стороне незаконных вооруженных формирований в Донецкой и Луганской областях. Это парад показывали по российскому телевидению. У огромной части аудитории это вызвало, к сожалению, не ужас, а восторг.

Александра Матвийчук: Согласного Римскому статуту, это военное преступление. Мы также описываем, что осталось за кадрами этого парада. Военнопленные не хотели выходить добровольно, и для того, чтобы заставить их выйти на этот парад, у них на глазах очень жестоким образом убили несколько человек (тому есть свидетели).

Виталий Портников: Это фактически то, что делали гитлеровцы для своих парадов такого рода.

Борис Захаров: Да, это абсолютно то же самое. К сожалению, Путин каким-то образом смог победить концепцию Поппера об открытом и закрытом обществе, показал, что в относительно открытом обществе, где есть альтернативные источники информации, можно с помощью новых информационных, коммуникационных технологий так промыть людям мозги, так их зомбировать, что возможно создание на территории России субтоталитарного режима.

Виталий Портников: С другой стороны, то, что могут происходить такие вещи, и при этом о них знают, но не обращают внимания, – это как раз результат той гибридной войны, о которой мы говорим. То есть это как бы война и не война, а военнопленные – вроде и не военнопленные, а какие-то люди, которые с оружием в руках пришли воевать против своих соотечественников, и парад – вроде и не парад.

Александра Матвийчук: Я пыталась исследовать влияние российской пропаганды на эскалацию насилия. И это, конечно, вопрос гибридности этой войны, когда совсем ничего непонятно, норма права не соотносится с нормой жизни. Но дело в том, что очень возрос уровень ненависти, идет дегуманизация страны. То есть с этими людьми так можно поступать, потому что «это не люди – это «укропы», хохлы, фашисты, это хунта, которая всех притесняет и пьет кровь российских младенцев».

Если говорить об ответственности… Мы говорили о так называемых «журналистах» – я считаю, что должны быть персональные санкции и разбирательство, установление степени вины и наказание людей, которые разжигают ненависть и войну с помощью создания параллельной реальности.

Виталий Портников: Между прочим, в санкциях цивилизованного мира упоминаются фамилии нескольких так называемых российских «журналистов» из наиболее рьяных и оголтелых пропагандистов. Я думаю, все понимают, что вина пропагандистов за судьбы этих людей очевидна. Мы часто говорим: пропаганда, ну и что? Кто-то чего-то не понял, кто-то сделал другой вывод. А здесь действительно реальный результат пропаганды – это смерть, пытки, издевательства, надругательства и превращение противоположной стороны в «нелюдей».

Борис Захаров: Тут еще проблема в международном праве. На самом деле эти гибридные войны не помещаются в современную систему безопасности, в современное правовое пространство. На эти вызовы нужны адекватные ответы. В июне 2014 года я предложил принять пакет законов о гибридной войне, потому что украинская власть никак не могла ответить на вопрос: что вообще происходит? Сказать «война» и объявить военное положение – страшно, потому что тогда Россия может начать широкомасштабную военную кампанию. «АТО» – выбрали эту формулу, но она абсолютно не подходит с правовой точки зрения. Из-за этой формулы мы имеем массу негативных последствий и на международном уровне, и по международному праву тоже.

Неплохо было бы в тот момент и даже сейчас, уже опаздывая, все равно принять такой пакет законов сначала на национальном уровне, назвать все своими именами, смоделировать ситуации и описать отступление от конвенций в соответствии с этими смоделированными ситуациями. А после этого – собрать международного конференцию в Киеве и заявить на весь мир о том, что нужно вносить изменения и принимать новые конвенции о гибридной войне, которые учитывают современное положение вещей.

Александра Матвийчук: Мне кажется, проблема даже не в том, что существующие международные конвенции не учитывают всех аспектов гибридной войны, а в том, что никто не хочет реально решать вопрос с этим вызовом. Международное сообщество всеми силами пытается заморозить этот конфликт. Амнистия? Хорошо, пусть будет тотальная амнистия. Выборы? Понятно, что они будут контролироваться Российской Федерацией, но де-факто в Украине мы своим собственным избирателям можем сказать, что все кончено. Подумаешь, будут умирать люди – вся планета вообще очень небезопасна, люди умирают…

Самая большая проблема в том, что мировое сообщество не хочет решать эти проблемы, надеется, что они как-то сами рассосутся. Но проблемы никуда не исчезают, они только нарастают. Я напомню, что Украина – это уже очередная точка на земном шаре, где были созданы такие «серые зоны». Мы живем в очень взаимосвязанном мире. Европа или другие стран не могут оградиться заборами. Мы уже видели, как это было, на примере войны в Сирии. Проблемы все равно нас найдут, если их не решать.

Источник: Радио Свобода, 16.04.2016

Раньше она старалась избегать полицейских. Сегодня она их обучает

Апрель 11, 2016

Александра Матвийчук раньше старалась избегать полицейских. Являясь участником акций в защиту прав человека, она, как и многие другие украинцы, не понаслышке знала о чрезмерном применении силы полицией.

Сегодня активист гражданского общества Александра Матвийчук обучает сотрудников новой патрульной полиции Украины ненасильственным способам взаимодействия с населением.

По словам Александры, до Евромайдана – имевших место в Украине с ноября 2013 по февраль 2014 года протестов с требованием установить более тесные связи с Европой – полиция руководствовалась лишь приказами начальства. Теперь, говорит она, сотрудники призваны служить людям и принимают самостоятельные решения.

“Патрульная работа полиции требует быстроты мышления, – уверена активист. Ее сотрудники не только должны знать национальные законы и международные стандарты, но и оперативно действовать, чтобы контролировать ситуацию. От этого могут даже зависеть человеческие жизни”.

Защита прав человека

Александра Матвийчук продолжает деятельность, направленную на защиту прав человека в Украине. В Киеве она возглавляет неправительственную организациюЦентр гражданских свобод  и вместе с другими правозащитниками настойчиво призывает правительство к проведению реформ, гарантирующих свободу слова, свободу мирных собраний и соблюдение прав гражданских активистов в целом.

Помощь оставшимся в живых

Александра поддерживает общественную инициативу “Евромайдан-SOS”, созданную во время событий Евромайдана для поиска пропавших без вести в результате жестокой расправы правительства Януковича с мирными демонстрантами. Арестованным тогда участникам акций протеста оказывалась юридическая помощь.

Сегодня роль “Евромайдана-SOS” значительно расширилась. В рамках инициативы созданы правозащитные агентства. В зонах конфликта в восточной Украине, на прилегающей к ним территории, а также в оккупированном Россией Крыму работают мобильные группы. “Мы ездим туда и документируем все, что там происходит, работаем с заложниками и жертвами пыток”, – рассказывает Александра.

В мае 2015 года Центр гражданских свобод и “Евромайдан-SOS” выступили организаторами кампании #LetMyPeopleGo (“Освободите моих сограждан”). Цель кампании – помочь украинским гражданам, которых за политические взгляды держат в заключении в России и оккупированном Россией Крыму. В ее ходе привлекается общественное внимание к делам восьми заключенных в Крыму и тринадцати – в России, в том числе к делу украинской летчицы Надежды Савченко.

Александра Матвийчук с Дэниелом Бэером и Жанной Немцовой (U.S. Mission to the OSCE)
Матвийчук (слева) с постоянным представителем США в ОБСЕ Дэниелом Бэером и Жанной Немцовой, дочерью убитого российского оппозиционера Бориса Немцова (U.S. Mission to the OSCE)

Недавно постоянный представитель США в ОБСЕ Дэниел Бэер вручил Александре Матвийчук Премию защитника демократии, которая присуждается этой организацией за вклад в проведение реформ, обеспечение подотчетности и за достижения в борьбе за права человека и верховенство закона. Бэер заявил, что “восхищается такими людьми, как Александра Матвийчук, ее приверженностью единой демократической процветающей европейской Украине”.

Гражданский активист, со своей стороны, считает борьбу за права человека глобальной задачей, не ограниченной лишь Украиной. Она подчеркивает: “Мы живем во взаимосвязанном мире… и не можем строить заборы и закрывать глаза на реальные проблемы с соблюдением прав человека во всем мире”.

Раньше она старалась избегать полицейских. Сегодня она их обучает

Майдан еще не победил

Июль 23, 2014

Александра Матвейчук, председатель правления Центра гражданских свобод, координатор Евромайдан SOS в эксклюзивном интервью «Республике» вспоминает о четвертом в своей жизни Майдане и размышляет, куда нужно двигаться Украине, чтобы стать демократическим государством.

— Александра, расскажите, пожалуйста, чем занимается Центр гражданских свобод?

— Наша организация занимается защитой фундаментальных прав и свобод. В нашем фокусе свобода слова, свобода мирных собрания и объединений, противодействие дискриминации, защита правозащитников. Мы работаем не только в Украине. Ведь права человека, как известно, не имеют государственных границ. Если авторитарные режимы на постсоветском пространстве тесно сотрудничают между собой, чтоб удушить гражданское общество, нам, правозащитным организациям, тоже следует работать над созданием солидарной международной платформы.

— Как обстоят дела с гражданскими свободами в Украине сегодня?

— Украина сейчас столкнулась с новой реальностью — военной оккупацией Крыма и «неоглашенной» войной, которую ведет Россия на Востоке Украины. В таких условиях очень тяжело идти по выбранному народом демократическому пути развития — реформировать милицию, проводить люстрацию судей, искоренять коррупцию и т.д.

Сама ситуация с правами человека разнится в зависимости от региона. Есть Донбасс, где идут военные действия, где поддерживаемые Россией незаконные военные формирования ведут политику террора среди мирного населения, пытают и похищают гражданских. Есть Крым, где де-факто введено российское репрессивное законодательство, где запрещают даже молитвенный молебен крымских татар в годовщину депортации. Остальные регионы готовятся к защите от внешней агрессии, но нужно отметить, что там ситуация с соблюдением правами человека нормализуется.

Собственно говоря, мы живем в очень интересный исторический период. С конца Второй мировой войны не было прецедента, чтоб государство «отжало» у другого часть территории и официально присоединило ее к своей. И тут вопрос не только в том, что должна в такой ситуации делать Украина. Тут вопрос в том, что должны в такой ситуации делать другие страны? Сбитый террористами пассажирский лайнер и смерть 298-ми человек еще раз продемонстрировали, что в этом хрупком мире все взаимосвязано.

—  В Вашей жизни было четыре Майдана, расскажите, как Вам, такой молодой, это удалось? Вы говорили о преследованиях — Вас и близких, в чем это заключалось?

— Во время оранжевой революции я была студенткой юридического факультета. Символом революции был оранжевый цвет. Помню, я одела эту ленточку еще тогда, когда мало кто ее носил. И подумала: теперь я должна вести себя так, чтоб никто даже не усомнился в моей порядочности. Потому что на мне эта вот ленточка, и по мне будут судить о людях, которые поддерживают демократию.

На выборы я пошла наблюдателем. Когда на участке закончился подсчет голосов, меня забрала к себе женщина с избирательной комиссии. Помню, рано утром мы сидим перед телевизором, где с экрана объявляют победу Януковича. И обе плачем. И тут по телевизору сообщают, что какие-то люди в знак протеста собираются на Майдане. И я пошла.

Потом был Налоговый (против удушения малого бизнеса), Мовный (против русификации), теперь Евромайдан. Главное, что я поняла: никто не застрахован, что Украине в ее пути становления как демократичному государству не понадобится еще один. Но мы должны создать гарантии, что никакой власти больше не придет в голову расстреливать безоружных людей на улицах.

Во время Евромайдана все были под прицелом. Власть вела террор жестокий и беспощадный, его жертвами могли стать все, даже случайные люди. В моем случае были и бандиты у дома, и «приглашение» в Генеральную прокуратуру. Помню, меня спросили, готова ли  я сесть. Я честно сказала, что многие люди считают себя к чему-то готовыми, пока судьба не проверит их готовность. То есть самой интересно. А про себя подумала, у меня была чудесная жизнь, которая подарила мне встречу с очень замечательными людьми, я делала то, во что верила. Единственное, что не успела, так это родить детей. Вот закончится война, и этим займусь.

— Где Вы были и что делали во время февральских трагических событий? Что можете рассказать о них?

— В офисе Евромайдан SOS. На тот момент мне уже нельзя было возвращаться домой. Помню, как раз накануне волонтеры  пошли на Майдан и опять раздали телефоны наших горячих линий. Но когда это все началось и нам начали звонить, что людей расстреливают, мы ничего не могли сделать. Мы же правовая помощь. Тогда волонтеры поехали в морги, больницы, и места, куда приносили убитых. Мы боялись, что власть уничтожит тела, и спешно составляли списки. Поэтому мы одни из первых знали, что убитых не десять и не двадцать.

И тут мне позвонил мой муж. Он сказал: «Ты же понимаешь, что я на Майдане?» Я сказала, что, конечно, понимаю. Хотя мне хотелось сказать: пожалуйста, беги оттуда. Но как я могла? У большинства из находившихся на Майдане были семьи. Я только спросила, есть ли у него бронежилет. Он засмеялся, и сказал, что они бесполезны. Мы попрощались. Помню, вышла из офиса на пятнадцать  минут, чтоб прийти в себя, а потом вернулась к работе.

Честно, мне и сейчас очень тяжело проходить по улице Институтской, где убивали людей. Многих я теперь знаю по именам, и мне до сих пор почему-то неловко, что мы выжили, а они нет.

— Как пришла идея создать Евромайдан SOS и с какими проблемами пришлось столкнуться? Кто эти люди, которые занимались поисками?

— В субботу 30 ноября прошлого года наша организация должна была проводить семинар для активистов из регионов. Понятное дело, что когда все доехали и узнали, что пару часов ранее милиции жестоко избила студентов на Майдане, было не до семинара.

Люди были подавлены, большинство порывалось пойти на Михайловскую площадь, где собирался митинг. Но мы решили подумать, чем мы, как правозащитники, могли бы быть в такой ситуации полезны. Ведь на тот момент было много пострадавших людей, и не понятно, оказывалась ли им правовая помощь.

Около десяти часов утра мы открыли страницу Евромайдан SOS в «Фейсбуке» и опубликовали два поста. Первый с номерами наших горячих линий. Второй  — с просьбой к  адвокатам, которые готовы оказывать бесплатную правовую помощь, откликнуться. И все заработало.

Во время Евромайдана количество звонков в день (а мы принимали из круглосуточно) могло достичь несколько тысяч. Только в нашем официальном списке были контакты более 400 адвокатов, которые согласились днем и ночью работать pro bono. Но Евромайдан SOS не состоялся бы, если бы нас не поддержали сотни волонтеров и активное фб-сообщество Евромайдан SOS.

Важно отметить, что большинство из этих людей никогда до этого не занимались никакой гражданской активностью. Просто когда настал критический момент, они не остались равнодушными. Евромайдан дал возможность проявить людям свои самые хорошие черты. Поэтому его и называют Революцией Достоинства.

— Каким образом Майдан SOS занимался розыском людей? Скольких удалось найти? Сколько числятся пропавшими без вести?

— За время Евромайдана всего через список пропавших прошло до тысячи человек. Большинство из них очень быстро находились. На поиски других требовались дни, недели, месяцы. Ведь раненых привозили и в подпольные больницы, оборудованные за счет пожертвований, вывозили в другие города, страны, чтоб уберечь их от преследования. Кого-то без сознания, кого-то без телефонов. Родственники звонили нам. Ну не в милицию же им было тогда обращаться.

Кто-то из списка пропавших переходил  в список убитых. Сейчас мы ищем более чем тридцать человек, пропавших во время Евромайдана.

—  Очень много говорят о том, что с Майдана похищали  людей и устраняли их, что  можете сказать об этом? Известно Вам о таких случаях?

— Могу рассказать о случае похищения моего хорошего знакомого Игоря Луценка. До Евромайдана я знала его как одного их лидеров движения «Сохраним старый Киев», они боролись за сохранение зеленых зон и памятников архитектуры в городе. Его выкрали неизвестные люди (так называемые «титушки», что сотрудничали с милицией) прямо из больницы вместе с ученым-сейсмологом Юрием Вербицким. Юрий на Майдане получил ранение в глаз. Не лишне заметить, что милиция тогда любила стрелять прицельно по глазам, у нас более 50-ти таких пострадавших.

Ту ночь я провела на телефоне с братом Юрия. Обоих украденных пытали, потом по-отдельности вывезли в лес. Игорь смог выбраться и выжить. Юрий нет.

— Что стало с этой организацией после того, как Майдан победил?

— Майдан еще не победил. Нам надлежит реформировать страну, не перекладывая это только на плечи политиков, выгнать за государственные границы российские бандформирования, вернуть оккупированный Крым. Поэтому Евромайдан SOS продолжает работать и помогать людям. Правда, в зону военный действий адвокатов не пошлешь, поэтому наши методы изменились. Сейчас мы формируем правозащитные миссии и мобильные группы, ездим и документируем, работаем с заложниками и жертвами пыток.

— Александра, как Вы считаете, правильно ли то, что майдановцы не расходятся. Что они хотят, по Вашему мнению?

— Евромайдан SOS по этому поводу сделал заявление. Мы написали, что если раньше выйти на Майдан было обязанностью  каждого честного человека, то теперь есть много реальной работы, и ее кому-то нужно делать. Импульс Майдана, то есть демократические преобразования, должны дойти до каждого самого маленького села. Я уже не говорю про войну на Востоке.

— Как Вы думаете, что нужно сегодня стране, чтобы не утратить тот импульс, который дал ей Майдан и развиваться дальше?

— Вы знаете, Майдан закончился, а гражданская активность не падает. Просто в условиях войны это не очень видно внешнему наблюдателю. Люди работают в разных инициативах: проводят расследование преступлений на Майдане, помогают раненым, возят обеспечение военным, контролируют парламент, чтоб он проводил необходимые стране реформы.

Уверена, придет время, и весь мир будет изучать наш уникальный опыт самоорганизации, когда обыкновенные люди объединяются и выполняют по сути функции государства. После Евромайдана у нас осталась  «Небесная сотня». Но на героях не выедешь, подпирать плечами общественные институты должны все. И мы это понимаем.

Источник, 22/07/2014

Результаты поиска:

Судьба «узников Кремля»: что делать с украинцами, ставшими заложниками РФ

Декабрь 25, 2016

«Одна из российских адвокатов, когда увидела, в каком состоянии находится ее клиент, пришла к следователю с прямым вопросом: «Что Вы с человеком сделали?», на что он ей говорит: «Что Вы хотите, у нас со времен Ивана Грозного методы следствия не поменялись».

Пытки, которые применяют к украинцам, ставшими узниками или заложниками России, начинаются на этапе расследования, когда из задержанных пытаются выбить показания, отмечает правозащитник, координатор общественной инициативы Евромайдан-SOS и председатель правления Центра гражданских свобод Александра Матвийчук. Все это, по ее словам, сопровождается изоляцией узников от родных, независимых адвокатов, украинского консула. «Все ужасы, о которых рассказывает Геннадий Афанасьев – ток, удушение противогазом, – происходили на этапе следствия», – подчеркивает Матвийчук.

Она добавляет: украинцев, ставших заложниками Кремля, можно поделить на три условные группы. Во-первых, те, кто проходит по сфабрикованным процессам с политическими мотивами в РФ и на территории Крыма. Во-вторых, находящиеся в подвалах на неподконтрольной Украине территории Донбасса. В-третьих, больше 5 миллионов граждан, которые проживают на оккупированной территории. «Речь идет о 2,5 миллионах людей в Крыму и 3 миллионах в «серой зоне» на Донбассе», – объясняет правозащитник.

Подробнее об особенностях освобождения представителей каждой их групп и том, где ситуация с «узниками Кремля» наиболее критичная, в интервью FaceNews рассказала Александра Матвийчук.

На какие группы Вы делите «узников Кремля»? И почему в вопросе их освобождения важно говорить об условных группах?

Почему мы объединяем людей в эти довольно таки условные группы? Понимание, кто эти люди, и в какой группе они находятся, помогает нам определить, что можно и нужно делать в конкретной ситуации.

Когда мы говорим о «заложниках Кремля», то к первой группе принадлежат люди, которые проходят по сфабрикованным уголовным процессам по политическим мотивам в России и в оккупированном Крыму. Понятно, что там нет независимого правосудия. Но там есть здание, где написано «суд», там есть человек в мантии, который называет себя судьей. С правом на справедливый суд это ничего общего не имеет, но есть хотя бы какие-то симулякры. В таких случаях адвокаты отрабатывают все правовые и процессуальные возможности, и делают все, что в их силах на уровне Российской Федерации, а потом продолжают работу с международными структурами, например, Европейским судом по правам человека.

Вторая группа «заложников Кремля» – это люди, находящиеся в подвалах оккупированной части Донецкой и Луганской областей. Даже если незаконные вооруженные формирования предъявляют им обвинения в нарушении статей Уголовного кодекса еще советского режима, понятно, что здесь вообще нечего говорить даже о квазиправовой процедуре.

Вместе с коллегами мы опрашивали 165 людей и записывали свидетельства. Людей держали в подвалах, гаражах, собачьих вольерах, канализационных люках. Каждый второй гражданский сказал, что был поддан пыткам. И нужно понимать, что речь идет не просто про избиения. Это и изнасилование, электрический ток, отрезание пальцев, простреливание частей тела. Мы зафиксировали многие ужасные вещи, которые делали люди с автоматами, поскольку почувствовали полную безнаказанность. Интересно, что 16% гражданских лиц, которых мы опросили, сказали, что были прямыми свидетелями, когда во время так называемых очных ставок или допросов людей забивали насмерть. Все это мы задокументировали и передали в Международный уголовный суд в Гааге.

Третья категория, о которой я бы говорила как о заложниках Кремля, это 5,5 миллионов людей, проживающих на оккупированной территории, независимо от того, как они сами относятся к оккупации. Речь идет о 2,5 миллионах людей в Крыму и 3 миллионах в «серой зоне» на Донбассе. Последние, например, не имеют никакой возможности защитить от произвола человека с автоматом свою собственность, здоровье, свою жизнь и жизнь близких.

Что касается Крыма, то мы видим, что не существует никакой возможности защититься от политических преследований. Это начинает чувствовать на себе даже пророссийски настроенная часть населения, те, кто радовались аннексии. Однако они привыкли, что под украинской юрисдикцией имели право на мирное собрание, а теперь, когда они выходят протестовать против закрытия кадетского корпуса с портретами Путина, их избивают и привлекают к административной ответственности. Россия, которую они видели с телевизора, неожиданно оказалась совсем иной Россией, которая воцарилась на полуострове.

О третьей категории тоже нужно говорить, потому что они требуют нашей защиты. Прямо сейчас у Украины очень ограничены возможности непосредственно повлиять на то, что происходит с конкретным человеком или группой людей, но это не является для нас оправданием ничего не делать. Нашей стране нужно использовать существующие международные механизмы либо, если таковых нет, создавать новые.

Последние годы показали, что Украине сложно противостоять России на международном уровне. Например, у федерации есть право вето в Совете Безопасности ООН. Кроме того, около года назад РФ приняла решение, согласно которому может избирательно выполнять решения Европейского суда по правам человека. Какие международные механизмы могут помочь повлиять на Россию?

Это вопрос о том, что нам нужно иметь стратегию, в которой будут предусмотрены в комплексе правовые, дипломатические, экономические и иные действия. Но такой стратегии у Украины, к сожалению, нет. И это проблема.

Вы правильно заметили: летом прошлого года в России закрепили процедуру, которая должна постараться предать легальный вид нарушению международных обязательств, и теперь они сами решают, какое решение Европейского суда исполнять, а какое – нет. Когда Россия начинает демонстрировать подобное, ситуация переходит из правовой плоскости в дипломатическую. И украинские дипломаты должны говорить: если право не действует, и Россия не понимает резолюции ПАСЕ, предписания Комитета ООН или решения Европейского суда, то давайте говорить с ней языком, который она понимает. Если Россия не исполняет решения Европейского суда, давайте говорить об ужесточении санкций. Это все должно действовать в комплексе.

Пока у нас нет полноценной стратегии в вопросе «узников Кремля», часть задач государства ложится на плечи общественных активистов. Вы являетесь одним из инициаторов кампании LetMyPeopleGo, которая курирует тему освобождения российских заложников. Кто входит в этот список?

В списке LetMyPeopleGo – граждане Украины, которые удерживаются по политическим мотивам в местах несвободы в России и в оккупированном Крыму.

Сколько людей сейчас входит в список?

Это очень болезненный вопрос, потому что иногда очень тяжело определить присутствие политического мотива. Например, правозащитники говорят, что с Крыма были незаконно перемещено 2 200 заключенных. Откуда я знаю, все ли они были законно осуждены или нет? Зная, как работает авторитарная система, предполагаю, что многие незаконно. Но то, включаем ли мы в список человека, зависит еще и от того, есть ли в деле политический мотив.

Летом мы говорили о 28 людях, потом добавилась «группа Панова». Мы встречались с адвокатом, и сейчас ждем материалы дела. Похоже на то, что они будут включены в наш список, но мы хотим посмотреть материалы. Второй пример – журналист Роман Сущенко, к материалам его дела вообще нет никакого доступа, потому что оно проходит по статье «шпионская деятельность» и засекречено. Как быть в этом случае? Все указывает, что очень похожее на дело Юрия Солошенко, Валентина Выговского, но всегда есть риск, потому что проверить невозможно (на момент выхода статьи «группа Панова» и журналист Роман Сущенко были включены в список кампании, – FaceNews).

Когда те, кого удалось освободить из плена, рассказывают, что им пришлось пережить, становится по-настоящему страшно. Например, пытки, о которых говорил Геннадий Афанасьев. Где сейчас наиболее критическая ситуация в аспекте обращения с нашими узниками?

То, что рассказывал Геннадий Афанасьев, и через что прошли достаточно многие люди из списка, началось не во время отбывания наказания, а намного раньше, во время так называемого расследования. Тогда их изолировали от родных, не допускали независимых адвокатов, украинского консула, и пытали, чтобы выбить признания. Все ужасы, о которых рассказывает Геннадий Афанасьев – ток, удушение противогазом, – происходили на этапе следствия. Одна из российских адвокатов, когда увидела, в каком состоянии находится ее клиент, пришла к следователю с прямым вопросом: «Что Вы с человеком сделали?», на что он ей говорит: «Что Вы хотите, у нас со времен Ивана Грозного методы следствия не поменялись».

Поэтому здесь нужно следить, что происходит с человеком на этапе следствия, что происходит с ним во время судебного процесса и что происходит после вынесения приговора. Эти этапы имеют свои особенности. Во время следствия, как я говорила, существует проблема искусственной изоляции, а во время отбывания заключения очень тяжело с получением любой информации, тогда о человеке постепенно забывают. Здесь задача общественности – не забывать, постоянно напоминать о том, что человек сидит. Это повышает шансы на то, что его выпустят.

Касательно того, кто находится в наихудшем состоянии, то из того, что нам известно, мы можем отдельно выделить Станислава Клыха. Пытки не проходят для людей бесследно, и, к сожалению, он потерял психическое здоровье. Это стало очевидным для всех, когда он отказался от независимого адвоката, которая боролась за его освобождение, и сказал, что хочет, чтобы его защищал Стас Михайлов, Пелагея, Шура или Зверев. Ему присудили двадцать лет, при этом медико-психологическая экспертиза, которая проводилась в Чечне, признала его абсолютно психически здоровым. Естественно, он сейчас в очень тяжелом состоянии.

Александра, вряд ли Вас удивило, что апелляция по делу Карпюка и Клыха, которая рассматривалось в Верховном суде России около месяца назад, оставила в силе приговор об осуждении их на 22,5 года и 20 лет.

Никакой надежды на правовое решение нет. Есть надежда, что руководство России вследствие международного давления примет политическое решение их выпустить. И тогда их обменяют, помилуют, экстрадируют либо найдут любой другой правовой механизм, чтобы, сохранив лицо, Россия могла вернуть их домой.

Материал опубликован 05.12.2016 на сайте Facenews: https://www.facenews.ua/articles/2016/310615/

Украинофобия в Крыму. На что делает ставку Кремль

Июнь 24, 2016

Реинтеграция Крыма – это не только возвращение территории. Ключевой элемент стратегии — люди. И Россия это хорошо понимает, поэтому прикладывает усилия, чтобы нам было некого возвращать: воспитывает украинофобию через телевизор, изменяет демографический состав населения, что само по себе является военным преступлением. И ко всему — методично уничтожает независимое гражданское общество, которое должно стать одним из ключевых факторов реинтеграции. Сохранить его хоть в каком-то виде – наша задача.

Уже более двух лет мы ведем мониторинг политических преследований в оккупированном Крыму. Арсенал репрессий достаточно широк: людей арестовывают, в их домах проводят обыски, запрещают проведение мирных собраний, фабрикуют уголовные и административные дела. Оккупационная власть не брезгует похищениями, запугиваниями, избиениями и пытками. Россия последовательно вытесняет активных людей с территории полуострова или заставляет их замолчать.

В ситуации, когда прямо повлиять на ситуацию достаточно трудно, а международное сообщество ограничивается только гневными резолюциями, простых путей сохранения остатков гражданского общества на полуострове просто не существует. В то же время, есть несколько направлений работы.

Во-первых, надо преодолевать информационную изоляцию Крыма. Люди на полуострове должны иметь возможность получать отличную от прокремлевской информацию доступным для них языком. Параллельно должны быть даны инструкции относительно того, как обойти блокировку сайтов, если речь идет о вещании в интернете. Различные вопросы Крыма должны быть в топе политической повестки дня, о них должна писать украинская пресса. Следует развивать связи с религиозными, профессиональными, культурными сообществами на темы, которые составляют предмет их интереса. Людям, которые сохранили украинское гражданство, следует максимально упростить административные процедуры методами онлайн-управления.

Во-вторых, крымская молодежь должна иметь доступ на льготных условиях к образованию на материковой Украине. Учебные заведения разного уровня должны внедрить дистанционные программы, ориентированные на Крым. Нужно увеличить количество специализированных учебных заведений, вроде перемещенного в Киев Таврического университета, которые бы учитывали разницу в школьных программах Украины и России. Их следует рассматривать в качестве коммуникаторов с Крымом, ведь у студентов остаются друзья и семьи на полуострове, а также как базу для формирования крымской элиты. Учиться в этих заведениях должно быть престижно.

В-третьих, Украина должна научиться защищать людей, которые остались один на один с оккупантами. Нужно определиться с рамками работы для российских правозащитников в Крыму, которые могут подключиться к практической защите преследуемых людей на месте. Кейсы людей, преследуемых путинским режимом, должны постоянно звучать на уровне международных организаций. Причастные к этим преследованиям должны расширять список персональных санкций. Органы государственной власти должны осуществлять эффективное расследование и собирать доказательства по этим фактам. Также нужно разработать программу поддержки таких людей на территории материковой Украины.

В общем, отсутствие продуманной политики в отношении оккупированного Крыма может существенно усложнить в реинтеграцию этих территорий в будущем. Украине нужно перевести на язык практических действий слова Олега Сенцова “моя страна меня не бросит” и посылать четкий сигнал людям о том, что она за них борется.

Автор: Александра Матвийчук, правозащитница, координатор общественной инициативы Евромайдан-SOS и председатель правления общественной организации Центр Гражданских Свобод

Источник: Новое время, 23.06.2016

Донбасское бесправие

Апрель 17, 2016

Украинские правозащитники рассказывают о свидетельствах жертв из мест незаконного заключения на территории районов Луганской и Донецкой областей, которые находятся под контролем незаконных вооруженных формирований. Правозащитники опросили 162 человек, вышедших из плена. Среди опрошенных были и военные, и гражданские. Как правило, это местные люди, которые по различным причинам попадают в места несвободы.

Вывод правозащитников: с пытками столкнулся каждый второй опрошенный гражданский и 86% военнослужащих во всех этих 79 местах несвободы. 16% (и больше 33% военнослужащих) сказали, что они были свидетелями того, как на их глазах людей забивали до смерти. Все это указывает на то, что это не какие-то казусы, эксцессы, переборы на местах, а умышленная политика, это действительно система подпольных, неофициальных мест несвободы. Власть в незаконных вооруженных формированиях использует метод террора против гражданского населения для того, чтобы удержать контроль над территорией.

Виталий Портников: У меня в руках исследование – свидетельства жертв из мест незаконного заключения на территории тех районов Луганской и Донецкой областей, которые находятся под контролем «российских сепаратистских войск», как называет их президент Соединенных Штатов Барак Обама. Авторы этого исследования сегодня в нашей студии: это Александра Матвийчук, председатель правления Центра гражданских свобод, и Борис Захаров, руководитель адвокационного центра Украинского Хельсинкского союза по правам человека.

Александра Матвийчук: Мы опросили 162 человек, вышедших из плена. Мы имеем информацию о том, каковы условия содержания и обхождения с людьми, которые находятся в 79 местах несвободы. Когда мы говорим «люди в подвалах», это не метафора, потому что большинство из этих 79 мест не предназначены даже для кратковременного пребывания человека. Это действительно полуподвальные помещения, подвалы в административных зданиях, даже собачьи клетки, вольеры в обиходе незаконных вооруженных формирований, которые удерживают людей.

Среди опрошенных были и военные, и гражданские. Как правило, это местные люди, которые по различным причинам попадают в места несвободы. Наш вывод: с пытками столкнулся каждый второй гражданский, опрошенный нами, и 86% военнослужащих во всех этих 79 местах несвободы. 16% (и больше 33% военнослужащих) сказали, что они были свидетелями того, как на их глазах людей забивали до смерти. Все это указывает на то, что это не какие-то казусы, эксцессы, переборы на местах, а умышленная политика, это действительно система подпольных, неофициальных мест несвободы. Эта, условно говоря, власть в незаконных вооруженных формированиях использует метод террора против гражданского населения для того, чтобы удержать контроль над территорией.

Виталий Портников: Борис, существуют в этой ситуации какие-то правозащитные возможности, может быть, хотя бы с российской стороны?

Борис Захаров: Те врачи, которых пускают к заложникам, являются подконтрольными, они не допускают никакой независимой медицинской экспертизы.

Александра Матвийчук: У нас был блок вопросов по поводу того, оказывалась ли медицинская помощь. Военнопленных брали иногда в тяжелом состоянии, гражданских лиц тоже потом доводили до очень тяжелого состояния, и была необходима медицинская помощь. Функции медбратьев часто выполняли те же самые охранники. Например, опрошенный нами Александр Грищенко открыто рассказывает: он ветеринар, он сам подручными средствами зашивал раны своим сокамерникам.

Виталий Портников: Вы говорите о военнослужащих, но тут очень важно понять, что происходит с гражданскими лицами.

Александра Матвийчук: То, что каждый второй гражданский человек, который попадал в места несвободы, подвергался пыткам, – это не что иное, как преступление против человечности. Мы пытались выяснить, какие категории лиц и по каким причинам попадают под такое обхождение, но главный наш вывод: нет ни одного алгоритма действий, который помог бы не стать жертвой такого обхождения.

Виталий Портников: Я видел в этом исследовании свидетельства о принудительных пресс-конференциях для российских СМИ.

Борис Захаров: Их пытают, чтобы вынудить дать интервью, которое дается сразу буквально сразу после пытки.

Александра Матвийчук: Опрашиваемая мною лично девушка была на четвертом месяце беременности. Ее били железными прутами, хотя она говорила, что беременна. Ей отвечали: «Ты еврейка, да еще проукраинских взглядов, твой ребенок не имеет права на жизнь». Она уехала из Украины, и я очень надеюсь, что с ней и с ее ребенком все хорошо.

А у второй беременной женщины, которую мы опрашивали, в результате побоев там же случился выкидыш. Ей сказали: «Мы дадим тебе билет на свободу, но ты должна признать, что ты снайпер батальона «Торнадо», сказать про это нашим коллегам, российским журналистам». Приехал, если я не ошибаюсь, телеканал «Россия-1». Мы это зафиксировали в отчете, нашли эти интервью. Она свидетельствует: когда к ней подошли так называемые журналисты, ее попросили сесть так, чтобы не было видно, что она в положении.

Виталий Портников: Это, кстати, старая российская история: во время чеченской войны были «литовские снайперы-женщины», которых никто никогда не видел.

Вам не кажется, что вне Украины, в мире (я уже не говорю о России) мало информации о том, что там происходит?

Борис Захаров: Мы пытаемся ее доносить. Этот отчет ООН официально взял для распространения по своим каналам.

Виталий Портников: С несовершеннолетними происходит что-то похожее?

Александра Матвийчук: К сожалению, происходит. У нас осталась за гранью исследования абсолютно отдельная тема – сексуальное насилие. Мужчины нам рассказывали про сексуальное насилие по отношению к женщинам, которые удерживались вместе с ними, а женщины – нет. Отдельные случаи, которые мы зафиксировали, опять же, из рассказов: девушку отдали в качестве подарка на передовую, и это происходило несколько раз, то есть ее туда отдавали и возвращали. Она была несовершеннолетняя, ей на вид дают 14-15 лет.

Виталий Портников: Каков уровень гласности в Донецкой и Луганской областях?

Борис Захаров: Там вообще нет никакой гласности, все это передается исключительно из уст в уста. Там полная атмосфера страха. По сути, там тоталитарный режим в военное время.

Виталий Портников: Но есть люди, которые не боятся туда возвращаться – это тоже факт.

Борис Захаров: Да.

Виталий Портников: Когда затихли обстрелы, когда вся эта ситуация остановилась на точке замерзания, мы увидели, что многие вынужденные переселенцы возвращаются в свои дома.

Борис Захаров: В этом, кстати, есть очень большая вина Украины, которая не может обеспечить условия внутренне перемещенным лицам на территории, подконтрольной ей.

Александра Матвийчук: К сожалению, я столкнулась с тем, что в Киеве не знают о происходящем в Донецке, причем не знают даже журналисты и гражданские активисты. Список взятых в плен, в подвал, пополняется и пополняется за счет людей, которые поехали проведать своих родных, абсолютно не понимая, что там происходит. Видимо, они не читают эти доклады, не слушают наши передачи. Более того, недавно одна журналистка в Киеве говорила мне, что хотела бы поехать и негласно поработать в Донецке журналистом. Она спрашивала меня, как там ситуация с задержаниями… Чего мы хотим от людей на оккупированной территории, если здесь, в Киеве журналисты ничего не знают?

Борис Захаров: До октября 2015 года 121 тысяча внутренне перемещенных лиц вернулись на оккупированные территории. ДНР заявляет, что к ним вернулись полмиллиона. Естественно, этим цифрам верить нельзя.

Виталий Портников: Кто охраняет все эти подвалы?

Александра Матвийчук: В 40% случаях люди утверждают, что те, кто непосредственно руководил избиениями, присутствовал при допросах и организовывал места несвободы, это российские военнослужащие. Мы не беремся судить, были это рядовые кадровые военные или наемники, но они утверждают, что это были российские граждане. Они сами так представлялись, называли свое воинское звание, либо рассказывали, откуда приехали, либо говорили: «Ты, украинская свинья, я приехал тебя защищать, а ты такое делаешь!». По статистике выходит, что остальные – это местные, граждане Украины. Все это указывает на цепочку подконтрольности так называемых Луганской и Донецкой народных республик Российской Федерации.

Виталий Портников: Насколько украинская пенитенциарная система, система задержания лиц, которые по ту сторону войны, более подконтрольна, более государственна? Можем ли мы говорить о том, что в украинских местах лишения свободы не может происходить такого?

Борис Захаров: Пенитенциарная система еще не реформирована. У нас присутствует незаконное насилие в органах внутренних дел и в пенитенциарной системе. Харьковская правозащитная группа проводила исследование совместно с харьковским Институтом социологии. Несмотря на войну, несмотря на увеличение агрессии в обществе, у нас по сравнению с 2011-12 годами в два раза уменьшилось количество пыток и жестокого обращения, незаконного насилия в милиции. Если раньше около миллиона человек в год подвергались незаконному насилию, а пыткам – 120 тысяч, то сейчас около полумиллиона подвергаются незаконному насилию и где-то 62 тысячи – пыткам и жестокому обращению.

Александра Матвийчук: Мы как правозащитная организация требуем от украинской власти соблюдения всех стандартов и реформирования этой сферы, потому что грубые нарушения, жестокое обращение, к сожалению, имеют место. Также есть проблема с нарушениями со стороны украинских формирований в неофициальных местах несвободы. Конечно, нельзя даже сравнивать масштабы, но мы же не измеряем права человека в процентах. Украинское государство тем и отличается от незаконных вооруженных формирований, что оно должно расследовать каждый такой случай и привлекать виновных к ответственности.

Борис Захаров: Государство борется с этой проблемой – может быть, пока еще недостаточно эффективно, но, поскольку есть политическая воля к проведению этих реформ, к расследованию фактов жестокого обращения и пыток, рано или поздно эта проблема будет если не полностью побеждена, то сведена к минимуму.

Что касается захваченных частей Донецкой и Луганской областей, то там эффективный контроль осуществляет Россия, это на самом деле оккупированные Российской Федерацией территории. Мы должны доносить все это на дипломатическом уровне.

Но главное, украинская сторона недостаточно качественно документирует как факты присутствия российских войск, так и факты пыток, жестокого обращения, военных преступлений, преступлений против человечности, преступлений против собственности. Наша организация, подавая жалобы в Европейский суд по правам человека, подает их и против Украины, и против России. Против России – за весь тот беспредел, который там происходит, по конкретным статьям – это право на жизнь, свобода от пыток, жестокого обращения и так далее. Против Украины – за бездеятельность, за то, что Украина недостаточно качественно документирует и расследует эти преступления. Решение суда запросто может быть против обоих государств – к примеру, компенсация пятьдесят тысяч евро от России за то, что это все произошло, и пять тысяч евро от Украины за бездеятельность. Такие прецеденты были в практике Европейского суда.

Александра Матвийчук: Мы опрашиваем людей, мы собираем документы для международного правосудия. Но мы не можем сказать человеку: а теперь спасибо, до свидания, вы нам очень помогли. Естественно, мы кооперируемся с инициативами, которые оказывают психологическую и медицинскую помощь.

Политика государства в этом плане катастрофическая. Если в отношении военнослужащих еще есть какие-то гарантии, то гражданские заложники просто предоставлены сами себе. Это нужно менять хотя бы из соображений гуманности, даже не говоря про какие-то права.

Виталий Портников: Когда я веду программы на такие темы, меня охватывает отчаяние. Очень многие люди, наши российские слушатели легко поверят вам. Но многие никогда не поверят в то, что вы рассказываете о Донбассе, потому что существует откровенная пропаганда: «не может там такого быть, там же защищают русских людей». Жила себе обычная область, ничем не отличавшаяся от Брянской или Харьковской, и вдруг там такой кошмар…

Александра Матвийчук: У меня другое профессиональное отчаяние: мы опрашиваем людей, но при этом понимаем, сколько их еще находится в местах несвободы – ведь это до сих пор продолжается. Месяца два назад взяли известного ученого, религиоведа Игоря Козловского.

Я очень хорошо понимаю, о чем вы говорите. Когда мы документируем, когда отправляем альтернативные отчеты в комитеты ООН, представляем их на Парламентской ассамблее Совета Европы, мы не можем это остановить. Это действительно несколько фрустрирует… Именно поэтому мы начали кампанию на полях мюнхенской конференции: мы требуем отпустить всех заложников, и военнопленных, и гражданских. По официальным данным с украинской стороны их 130 человек. Их должны были отпустить еще год назад согласно шестому пункту минских договоренностей.

Виталий Портников: Там четко говорится об обмене всех на всех. Кстати, российская сторона, по крайней мере, в лице ее специального представителя на минских переговорах Бориса Грызлова, настаивает на этом, что должен быть обмен всех на всех. Где же результат?

Александра Матвийчук: Тот же самый господин Грызлов говорит о том, что вначале украинская сторона должна подарить тотальную амнистию людям, которые совершали эти преступления. У нас как у правозащитных организаций четкая позиция: не может быть амнистии за тяжелые преступления. Конечно, лучше мир, чем война, но не бывает мира без справедливости.

Если мы посмотрим на руководителей этих незаконных формирований, которые все это начинали… Как нам сказали российские коллеги в апреле 2014-го: «О, к вам приехали наши эскадроны смерти!». Ими руководили люди, которые до этого были в Абхазии, в Чечне, в Приднестровье, они совершали там то же самое. Они не были наказаны, были амнистированы и теперь продолжают это на Донбассе.

Так что никакой амнистии за военные преступления быть не может. Если честно, мне очень странно, что я не слышу этого от членов нормандского формата, я не слышу такой риторики от Франции, от Германии. По-моему, это не просто нормы национального законодательства – это основной постулат международного гуманитарного права. Если дать такой четкий посыл со стороны не только Украины, но и Франции, Германии, возможно, на оккупированных территориях кто-то бы сейчас задумался. Они же думают, что рано или поздно все они будут амнистированы.

Борис Захаров: Амнистия, с точки зрения права, в данном случае вообще неприменима. Амнистия происходит, когда уже есть приговор, это смягчение наказания. В данном случае речь идет о снятии обвинений по тяжким и особо тяжким преступлениям.

Виталий Портников: Имеется в виду, что по минским соглашениям мы должны амнистировать людей, которые все это творили, исходя из логики российской стороны.

Борис Захаров: Они хотят, чтобы Украина поменяла иерархию и последовательность шагов. Они говорят: выполняйте все свои условия, и тогда мы скажем России: «Что же вы не выполняете свои?». Но логика последовательности шагов именно в том и заключается, что выборы на Донбассе, амнистия и прочие вещи могут произойти только тогда, когда Украина получит эффективный контроль над этими территориями. А это означает, что мы в тупике, что нам нужен другой формат, кроме минского. И минский нужно продолжать.

Виталий Портников: Но люди, которые находятся в этих подвалах, должны быть освобождены в любом случае, вне зависимости от того, какого рода формулы мы будем с вами сейчас обсуждать.

Александра Матвийчук: Минский формат как раз может это исполнить. Если мы говорим о ценности человеческой жизни, то явно, что это должно было быть сделано в первую очередь, и невозможны никакие условия типа «а вот вы сначала дайте амнистию, а вот вы сначала проведите выборы». Именно поэтому наша кампания апеллирует к Франции, Германии, Украине и России: решите этот вопрос сейчас, нельзя обсуждать все другие политические вопросы, пока люди находятся в таких условиях, они могут просто не дожить до следующего этапа переговоров!

Борис Захаров: Там есть люди, которые нуждаются в медицинской помощи, многие из них уже стали хрониками после полученных травм. Их надо немедленно освобождать!

Виталий Портников: Был парад военнопленных, вы о нем тоже упоминаете в своем исследовании – это очевидная разновидность пытки. В Украине никогда не проводилось никаких парадов военнопленных, несмотря на то, что было захвачено огромное количество лиц, сражающихся на стороне незаконных вооруженных формирований в Донецкой и Луганской областях. Это парад показывали по российскому телевидению. У огромной части аудитории это вызвало, к сожалению, не ужас, а восторг.

Александра Матвийчук: Согласного Римскому статуту, это военное преступление. Мы также описываем, что осталось за кадрами этого парада. Военнопленные не хотели выходить добровольно, и для того, чтобы заставить их выйти на этот парад, у них на глазах очень жестоким образом убили несколько человек (тому есть свидетели).

Виталий Портников: Это фактически то, что делали гитлеровцы для своих парадов такого рода.

Борис Захаров: Да, это абсолютно то же самое. К сожалению, Путин каким-то образом смог победить концепцию Поппера об открытом и закрытом обществе, показал, что в относительно открытом обществе, где есть альтернативные источники информации, можно с помощью новых информационных, коммуникационных технологий так промыть людям мозги, так их зомбировать, что возможно создание на территории России субтоталитарного режима.

Виталий Портников: С другой стороны, то, что могут происходить такие вещи, и при этом о них знают, но не обращают внимания, – это как раз результат той гибридной войны, о которой мы говорим. То есть это как бы война и не война, а военнопленные – вроде и не военнопленные, а какие-то люди, которые с оружием в руках пришли воевать против своих соотечественников, и парад – вроде и не парад.

Александра Матвийчук: Я пыталась исследовать влияние российской пропаганды на эскалацию насилия. И это, конечно, вопрос гибридности этой войны, когда совсем ничего непонятно, норма права не соотносится с нормой жизни. Но дело в том, что очень возрос уровень ненависти, идет дегуманизация страны. То есть с этими людьми так можно поступать, потому что «это не люди – это «укропы», хохлы, фашисты, это хунта, которая всех притесняет и пьет кровь российских младенцев».

Если говорить об ответственности… Мы говорили о так называемых «журналистах» – я считаю, что должны быть персональные санкции и разбирательство, установление степени вины и наказание людей, которые разжигают ненависть и войну с помощью создания параллельной реальности.

Виталий Портников: Между прочим, в санкциях цивилизованного мира упоминаются фамилии нескольких так называемых российских «журналистов» из наиболее рьяных и оголтелых пропагандистов. Я думаю, все понимают, что вина пропагандистов за судьбы этих людей очевидна. Мы часто говорим: пропаганда, ну и что? Кто-то чего-то не понял, кто-то сделал другой вывод. А здесь действительно реальный результат пропаганды – это смерть, пытки, издевательства, надругательства и превращение противоположной стороны в «нелюдей».

Борис Захаров: Тут еще проблема в международном праве. На самом деле эти гибридные войны не помещаются в современную систему безопасности, в современное правовое пространство. На эти вызовы нужны адекватные ответы. В июне 2014 года я предложил принять пакет законов о гибридной войне, потому что украинская власть никак не могла ответить на вопрос: что вообще происходит? Сказать «война» и объявить военное положение – страшно, потому что тогда Россия может начать широкомасштабную военную кампанию. «АТО» – выбрали эту формулу, но она абсолютно не подходит с правовой точки зрения. Из-за этой формулы мы имеем массу негативных последствий и на международном уровне, и по международному праву тоже.

Неплохо было бы в тот момент и даже сейчас, уже опаздывая, все равно принять такой пакет законов сначала на национальном уровне, назвать все своими именами, смоделировать ситуации и описать отступление от конвенций в соответствии с этими смоделированными ситуациями. А после этого – собрать международного конференцию в Киеве и заявить на весь мир о том, что нужно вносить изменения и принимать новые конвенции о гибридной войне, которые учитывают современное положение вещей.

Александра Матвийчук: Мне кажется, проблема даже не в том, что существующие международные конвенции не учитывают всех аспектов гибридной войны, а в том, что никто не хочет реально решать вопрос с этим вызовом. Международное сообщество всеми силами пытается заморозить этот конфликт. Амнистия? Хорошо, пусть будет тотальная амнистия. Выборы? Понятно, что они будут контролироваться Российской Федерацией, но де-факто в Украине мы своим собственным избирателям можем сказать, что все кончено. Подумаешь, будут умирать люди – вся планета вообще очень небезопасна, люди умирают…

Самая большая проблема в том, что мировое сообщество не хочет решать эти проблемы, надеется, что они как-то сами рассосутся. Но проблемы никуда не исчезают, они только нарастают. Я напомню, что Украина – это уже очередная точка на земном шаре, где были созданы такие «серые зоны». Мы живем в очень взаимосвязанном мире. Европа или другие стран не могут оградиться заборами. Мы уже видели, как это было, на примере войны в Сирии. Проблемы все равно нас найдут, если их не решать.

Источник: Радио Свобода, 16.04.2016

Раньше она старалась избегать полицейских. Сегодня она их обучает

Апрель 11, 2016

Александра Матвийчук раньше старалась избегать полицейских. Являясь участником акций в защиту прав человека, она, как и многие другие украинцы, не понаслышке знала о чрезмерном применении силы полицией.

Сегодня активист гражданского общества Александра Матвийчук обучает сотрудников новой патрульной полиции Украины ненасильственным способам взаимодействия с населением.

По словам Александры, до Евромайдана – имевших место в Украине с ноября 2013 по февраль 2014 года протестов с требованием установить более тесные связи с Европой – полиция руководствовалась лишь приказами начальства. Теперь, говорит она, сотрудники призваны служить людям и принимают самостоятельные решения.

“Патрульная работа полиции требует быстроты мышления, – уверена активист. Ее сотрудники не только должны знать национальные законы и международные стандарты, но и оперативно действовать, чтобы контролировать ситуацию. От этого могут даже зависеть человеческие жизни”.

Защита прав человека

Александра Матвийчук продолжает деятельность, направленную на защиту прав человека в Украине. В Киеве она возглавляет неправительственную организациюЦентр гражданских свобод  и вместе с другими правозащитниками настойчиво призывает правительство к проведению реформ, гарантирующих свободу слова, свободу мирных собраний и соблюдение прав гражданских активистов в целом.

Помощь оставшимся в живых

Александра поддерживает общественную инициативу “Евромайдан-SOS”, созданную во время событий Евромайдана для поиска пропавших без вести в результате жестокой расправы правительства Януковича с мирными демонстрантами. Арестованным тогда участникам акций протеста оказывалась юридическая помощь.

Сегодня роль “Евромайдана-SOS” значительно расширилась. В рамках инициативы созданы правозащитные агентства. В зонах конфликта в восточной Украине, на прилегающей к ним территории, а также в оккупированном Россией Крыму работают мобильные группы. “Мы ездим туда и документируем все, что там происходит, работаем с заложниками и жертвами пыток”, – рассказывает Александра.

В мае 2015 года Центр гражданских свобод и “Евромайдан-SOS” выступили организаторами кампании #LetMyPeopleGo (“Освободите моих сограждан”). Цель кампании – помочь украинским гражданам, которых за политические взгляды держат в заключении в России и оккупированном Россией Крыму. В ее ходе привлекается общественное внимание к делам восьми заключенных в Крыму и тринадцати – в России, в том числе к делу украинской летчицы Надежды Савченко.

Александра Матвийчук с Дэниелом Бэером и Жанной Немцовой (U.S. Mission to the OSCE)
Матвийчук (слева) с постоянным представителем США в ОБСЕ Дэниелом Бэером и Жанной Немцовой, дочерью убитого российского оппозиционера Бориса Немцова (U.S. Mission to the OSCE)

Недавно постоянный представитель США в ОБСЕ Дэниел Бэер вручил Александре Матвийчук Премию защитника демократии, которая присуждается этой организацией за вклад в проведение реформ, обеспечение подотчетности и за достижения в борьбе за права человека и верховенство закона. Бэер заявил, что “восхищается такими людьми, как Александра Матвийчук, ее приверженностью единой демократической процветающей европейской Украине”.

Гражданский активист, со своей стороны, считает борьбу за права человека глобальной задачей, не ограниченной лишь Украиной. Она подчеркивает: “Мы живем во взаимосвязанном мире… и не можем строить заборы и закрывать глаза на реальные проблемы с соблюдением прав человека во всем мире”.

Раньше она старалась избегать полицейских. Сегодня она их обучает

Майдан еще не победил

Июль 23, 2014

Александра Матвейчук, председатель правления Центра гражданских свобод, координатор Евромайдан SOS в эксклюзивном интервью «Республике» вспоминает о четвертом в своей жизни Майдане и размышляет, куда нужно двигаться Украине, чтобы стать демократическим государством.

— Александра, расскажите, пожалуйста, чем занимается Центр гражданских свобод?

— Наша организация занимается защитой фундаментальных прав и свобод. В нашем фокусе свобода слова, свобода мирных собрания и объединений, противодействие дискриминации, защита правозащитников. Мы работаем не только в Украине. Ведь права человека, как известно, не имеют государственных границ. Если авторитарные режимы на постсоветском пространстве тесно сотрудничают между собой, чтоб удушить гражданское общество, нам, правозащитным организациям, тоже следует работать над созданием солидарной международной платформы.

— Как обстоят дела с гражданскими свободами в Украине сегодня?

— Украина сейчас столкнулась с новой реальностью — военной оккупацией Крыма и «неоглашенной» войной, которую ведет Россия на Востоке Украины. В таких условиях очень тяжело идти по выбранному народом демократическому пути развития — реформировать милицию, проводить люстрацию судей, искоренять коррупцию и т.д.

Сама ситуация с правами человека разнится в зависимости от региона. Есть Донбасс, где идут военные действия, где поддерживаемые Россией незаконные военные формирования ведут политику террора среди мирного населения, пытают и похищают гражданских. Есть Крым, где де-факто введено российское репрессивное законодательство, где запрещают даже молитвенный молебен крымских татар в годовщину депортации. Остальные регионы готовятся к защите от внешней агрессии, но нужно отметить, что там ситуация с соблюдением правами человека нормализуется.

Собственно говоря, мы живем в очень интересный исторический период. С конца Второй мировой войны не было прецедента, чтоб государство «отжало» у другого часть территории и официально присоединило ее к своей. И тут вопрос не только в том, что должна в такой ситуации делать Украина. Тут вопрос в том, что должны в такой ситуации делать другие страны? Сбитый террористами пассажирский лайнер и смерть 298-ми человек еще раз продемонстрировали, что в этом хрупком мире все взаимосвязано.

—  В Вашей жизни было четыре Майдана, расскажите, как Вам, такой молодой, это удалось? Вы говорили о преследованиях — Вас и близких, в чем это заключалось?

— Во время оранжевой революции я была студенткой юридического факультета. Символом революции был оранжевый цвет. Помню, я одела эту ленточку еще тогда, когда мало кто ее носил. И подумала: теперь я должна вести себя так, чтоб никто даже не усомнился в моей порядочности. Потому что на мне эта вот ленточка, и по мне будут судить о людях, которые поддерживают демократию.

На выборы я пошла наблюдателем. Когда на участке закончился подсчет голосов, меня забрала к себе женщина с избирательной комиссии. Помню, рано утром мы сидим перед телевизором, где с экрана объявляют победу Януковича. И обе плачем. И тут по телевизору сообщают, что какие-то люди в знак протеста собираются на Майдане. И я пошла.

Потом был Налоговый (против удушения малого бизнеса), Мовный (против русификации), теперь Евромайдан. Главное, что я поняла: никто не застрахован, что Украине в ее пути становления как демократичному государству не понадобится еще один. Но мы должны создать гарантии, что никакой власти больше не придет в голову расстреливать безоружных людей на улицах.

Во время Евромайдана все были под прицелом. Власть вела террор жестокий и беспощадный, его жертвами могли стать все, даже случайные люди. В моем случае были и бандиты у дома, и «приглашение» в Генеральную прокуратуру. Помню, меня спросили, готова ли  я сесть. Я честно сказала, что многие люди считают себя к чему-то готовыми, пока судьба не проверит их готовность. То есть самой интересно. А про себя подумала, у меня была чудесная жизнь, которая подарила мне встречу с очень замечательными людьми, я делала то, во что верила. Единственное, что не успела, так это родить детей. Вот закончится война, и этим займусь.

— Где Вы были и что делали во время февральских трагических событий? Что можете рассказать о них?

— В офисе Евромайдан SOS. На тот момент мне уже нельзя было возвращаться домой. Помню, как раз накануне волонтеры  пошли на Майдан и опять раздали телефоны наших горячих линий. Но когда это все началось и нам начали звонить, что людей расстреливают, мы ничего не могли сделать. Мы же правовая помощь. Тогда волонтеры поехали в морги, больницы, и места, куда приносили убитых. Мы боялись, что власть уничтожит тела, и спешно составляли списки. Поэтому мы одни из первых знали, что убитых не десять и не двадцать.

И тут мне позвонил мой муж. Он сказал: «Ты же понимаешь, что я на Майдане?» Я сказала, что, конечно, понимаю. Хотя мне хотелось сказать: пожалуйста, беги оттуда. Но как я могла? У большинства из находившихся на Майдане были семьи. Я только спросила, есть ли у него бронежилет. Он засмеялся, и сказал, что они бесполезны. Мы попрощались. Помню, вышла из офиса на пятнадцать  минут, чтоб прийти в себя, а потом вернулась к работе.

Честно, мне и сейчас очень тяжело проходить по улице Институтской, где убивали людей. Многих я теперь знаю по именам, и мне до сих пор почему-то неловко, что мы выжили, а они нет.

— Как пришла идея создать Евромайдан SOS и с какими проблемами пришлось столкнуться? Кто эти люди, которые занимались поисками?

— В субботу 30 ноября прошлого года наша организация должна была проводить семинар для активистов из регионов. Понятное дело, что когда все доехали и узнали, что пару часов ранее милиции жестоко избила студентов на Майдане, было не до семинара.

Люди были подавлены, большинство порывалось пойти на Михайловскую площадь, где собирался митинг. Но мы решили подумать, чем мы, как правозащитники, могли бы быть в такой ситуации полезны. Ведь на тот момент было много пострадавших людей, и не понятно, оказывалась ли им правовая помощь.

Около десяти часов утра мы открыли страницу Евромайдан SOS в «Фейсбуке» и опубликовали два поста. Первый с номерами наших горячих линий. Второй  — с просьбой к  адвокатам, которые готовы оказывать бесплатную правовую помощь, откликнуться. И все заработало.

Во время Евромайдана количество звонков в день (а мы принимали из круглосуточно) могло достичь несколько тысяч. Только в нашем официальном списке были контакты более 400 адвокатов, которые согласились днем и ночью работать pro bono. Но Евромайдан SOS не состоялся бы, если бы нас не поддержали сотни волонтеров и активное фб-сообщество Евромайдан SOS.

Важно отметить, что большинство из этих людей никогда до этого не занимались никакой гражданской активностью. Просто когда настал критический момент, они не остались равнодушными. Евромайдан дал возможность проявить людям свои самые хорошие черты. Поэтому его и называют Революцией Достоинства.

— Каким образом Майдан SOS занимался розыском людей? Скольких удалось найти? Сколько числятся пропавшими без вести?

— За время Евромайдана всего через список пропавших прошло до тысячи человек. Большинство из них очень быстро находились. На поиски других требовались дни, недели, месяцы. Ведь раненых привозили и в подпольные больницы, оборудованные за счет пожертвований, вывозили в другие города, страны, чтоб уберечь их от преследования. Кого-то без сознания, кого-то без телефонов. Родственники звонили нам. Ну не в милицию же им было тогда обращаться.

Кто-то из списка пропавших переходил  в список убитых. Сейчас мы ищем более чем тридцать человек, пропавших во время Евромайдана.

—  Очень много говорят о том, что с Майдана похищали  людей и устраняли их, что  можете сказать об этом? Известно Вам о таких случаях?

— Могу рассказать о случае похищения моего хорошего знакомого Игоря Луценка. До Евромайдана я знала его как одного их лидеров движения «Сохраним старый Киев», они боролись за сохранение зеленых зон и памятников архитектуры в городе. Его выкрали неизвестные люди (так называемые «титушки», что сотрудничали с милицией) прямо из больницы вместе с ученым-сейсмологом Юрием Вербицким. Юрий на Майдане получил ранение в глаз. Не лишне заметить, что милиция тогда любила стрелять прицельно по глазам, у нас более 50-ти таких пострадавших.